По мере того, как я перелистывала записи в тетрадях и вчитывалась в старые вырезки газет, выстраивался совершенно новый образ Игоря Александровича. А самое главное я совершенно неожиданно, окунулась в жизнь и судьбу матери Марии (Скобцовой). Она вошла в мой мир неожиданно, обожгла, с ней стало жить интересно, но крайне неудобно, она волновала и ввергала в совершенно неожиданные обстоятельства. Именно так в 1987 году, я познакомилась с ней. Потом я задумала написать её изображение, потом появился мой сайт и книга о её творчестве «Красота спасающая» где предисловие написал митрополит Смоленский Кирилл ( нынешний Патриарх), а послесловие профессор Жорж Нива. Позже, я работала с архивами Колумбийского университета, устраивала выставки её работ, и «она» свела меня в жизни с интересными людьми, для которых моё дело ( начатое И. А.) стало их делом.

Никита Кривошеин, мой супруг, вспоминает:

«Известно, что у моего отца и матери Марии было много общего по линии судьбы-жизни. У обоих петербургское отрочество и юность. У каждого (по-своему) увлечение искусствами, политикой, у обоих обращенность к мистике и разными путями сложившаяся контрреволюционность. У обоих бег из Крыма, Париж, оба из лучших «образцов» русских европейцев. Оба в отличие от многих в диаспоре по ходу эмигрантских десятилетий болели Россией и за Россию. И. А. Кривошеин сразу же по его освобождении из Компьенского лагеря в 1941 г. естественно подключается к работе в «Православном деле». Очень частое, тесное общение с м. Марией впечатлило и пометило Игоря Александровича на все его оставшиеся лета.

Нина Алексеевна, моя мама, тоже имела свою долю в работе, которая велась на ул. Лурмель. Намного позже она в книге «Четыре трети нашей жизни» посвятила русскому Сопротивлению во Франции и м. Марии отдельную главу, из которой здесь надо привести один абзац: «Я была у ней в каморке раза три-четыре — и вот как-то, пожалуй, уже под конец, я сидела и слушала ее как раз про сушение (грибов), и вдруг что-то вроде шока, и я во мгновение ощутила, что со мной говорит святая, удивительно, как это я до сих пор не поняла!.. А вот в памяти осталось только ее лицо — лицо немолодой женщины, несколько полное, но
прекрасный овал и сияющие сквозь дешевенькие металлические очки незабываемые глаза».

При встречах с м. Марией, описанных моей матерью в ее книге, я, восьмилетний, присутствовал по крайней мере раза два. Мама брала меня с собой на улицу Лурмель — не для показа сына, просто меня не с кем было оставить в квартире. Полная женщина в черном, её глаза очень живые осталась в моей зрительной памяти и памяти сердца необъяснимо, странно, навсегда. Физическое тепло, от нее шедшее, тем более ощутимое в нетопленом оккупированном Париже. Могу легко восстановить в памяти узкую длинную келью, большой киот, стены, целиком увешанные иконами и картинами, вышивки, много разноцветных клубков шерсти, рисунки и рукописи на столе и полка с книгами«.

В СССР с середины 60-х годов Игорь Александрович начал искать возможности для возвращения из официального забвения русских участников Сопротивления. Вместе с В. Б. Сосинским подготовленные выставки и вечера в Библиотеке иностранной литературы, участие статьями в исторических сборниках, встречи с Райт-Ковалевой, М. Алигер, Д. Е. Максимовым, Е. Богатом, Н. Кальма, А. Горяниным, многими другими писателями и интеллигентами, для которых эмиграция и ее история стали в период так называемого застоя и кислородом, и новым увлекательным континентом. Приезды в Москву о. Сергия Гаккеля, помощь Игорь Александровича в написании и распространение этой книги, собрание т. н. «Никитинских четвергов», целиком посвященное м. Марии, Вильде и
Левицкому. Разговоры и встречи очень одухотворенные и на удивление свободные!

На них присутствовали Лев Копелев (Рубин из «Круга первого»), очень близкий Игорю Александровичу друг, и несколько человек освобожденных из Дубравлага, — знак прямой преемственности нескольких поколений антитоталитарного Сопротивления.

Вернувшись во Францию в 1974 году, Игорь Александрович не оставляет начатого дела: выступления по французскому радио, активная переписка с увлекшимися жизнью м. Марии москвичами и ленинградцами, консультации Евгению Богату, тогдашнему корреспонденту «ЛГ» в Париже, переписка с Б. В. Плюхановым (Рига) и с А. Н. Шустовым (Ленинград), который только
что скончался в Санкт-Петербурге

«Кто я, Господи? Лишь самозванка,
Расточающая благодать.
Каждая царапинка и ранка
В мире говорит мне, что я мать. »
м. М. (Гренобль, Франция)

Мать Мария давно погибла мученической смертью, и в неумолимой безумной сутолоке жизни, революций и войн многое окончательно стерлось из нашей памяти. Каждодневные разочарования и горечь затемняют память о вчерашних подвигах и жертвах, но мать Мария и «оттуда» продолжает свой рассказ. Более того, за последние десять лет ее имя высветилось особым светом, ее облик, вероятно, совсем другой, не похожий на тот, который знало ее парижское окружение, он пришел к нам из небытия через десятки
лет. Невозможно сказать иначе: мать Мария (Скобцова) в наши дни стала и вправду востребованной.

Как не вспомнить, что мать Мария выросла во времена, когда каждая барышня из хорошей семьи знала французский или немецкий, рисовала и вышивала, пела, играла на пианино, танцевала и писала стихи в альбомы. Тогда эмансипация только начинала давать свои ростки, проявление многогранных талантов, стремление их реализовать было редкостью.

Как яркая личность, она, конечно, вполне вписывается в ряд русских образованных женщин XX века. Ее детство сформировал век Достоевского и Толстого, подобно другим барышням, она засыпала с французским романом под подушкой, позднее увлекалась Хомяковым и Вл. Соловьевым, дружила с Сарьяном, училась символизму, подражала Н. Гончаровой, была влюблена в Блока, а в Париже ее духовными наставниками стали о. С. Булгаков и Н. Бердяев…

Сегодня о монахине Марии много написано, изданы ее стихи, эссе, богословские труды, и не стоит здесь повторять заново о фактах общеизвестных; наработанные клише затуманивают что-то… Но именно в это «что-то» до сих пор всматриваются и историки, и люди Церкви, и мы с вами, для которых жизнь и смерть есть тайна.

Общеизвестно, что м. Мария и в лагере Равенсбрюк сочиняла стихи, писала иконы и готовилась к последнему обретению себя в смерти. Но ее жертвенная гибель на долгие годы затмила важную составляющую этой универсальной женщины: поиск самой себя.

Ее стихи изобилуют строками неудачными, корявыми, а порой и наивными. Богословские эссе грешат незаконченностью мысли, длиннотами, отступлениями, хотя в них целиком — отражение того времени и постановка вопросов, на которые искала ответы русская философская мысль. Литературовед К. Мочульский, знавший лично м. Марию, говорил, «что она пишет стихи запоем и никогда не отделывает их», а Г. Раевский добавил — «почти не отделывает». Но правильнее всего определил ее стихи Евгений Богат: «…разве дело в том, насколько искусно огранены те или иные ее строки? Стихи матери Марии — нечто большее, чем стихи в обычном понимании. Она писала их не для публикаций, а потому, что должна была выразить душевную боль, поиск, порой безысходность».

Действительно, в ее стихах есть не только пророчество, но и пламя пожара и зажженная свеча перед Образом, и любовь к Богу и людям. Так и в живописи, которая в равной степени грешит техническим несовершенством, но ее работы притягивают к себе. В чем же секрет? Почему чем больше читаешь ее тексты, рассматриваешь вышивки, иконы, наивность и дилетантство отходят на второй план? Может потому, что в них трепет и молитва матери Марии, а оттого безоговорочно прощаешь и эклектичность стиля, и неровность исполнения.

Она была наследницей европейской культуры, а потому и в эмиграции, продолжая любить Россию, в равной степени восхищалась Францией.

Всю жизнь мать Мария без всякого сожаления раздавала свои работы, и эта щедрость помогла сохранить часть ее произведений. В лагере она мечтала, если выживет, «вернуться в Россию, посетить могилу дочери Гаяны и потом бродить по дорогам». Ее мечта действительно сбылась, она уже вернулась домой: музей в Анапе, работы в Русском музее, музее А. Ахматовой в Питере и в Тверском музее; ее произведения издаются, ей посвящены конференции и выставки, сняты фильмы, в мировой сети на всех языках можно прочитать о матери Марии. Ее жизнь, расколотая надвое, теперь не имеет границ!

Россия для матери Марии всегда оставалась источником радости и надежд. Ее пророческие слова: " Я верю, Господи, что если Ты зажег огонь в душе моей, то не угаснет пламя… " — есть доказательство того, что этот огонь теперь не опаляет, а согревает наши души. Канонизация новомучеников и исповедников XX века, к сожалению, обошла ее и она не попала в их число. А по многим признакам, могла бы. Но так как канонизации происходят на небесах, то на все свое время.

И в конце, маленькое уточнение. Первый сайт «Жизнь, творчество, судьба — матери Марии (Скобцовой) » был сделан мной в 2000 году. Здесь можно узнать и о Серебрянном веке, и о Сопротивлении и мученичестве ХХ века, прочитать редкие тексты, увидеть вышивки и иконы монахини Марии. За это время 2002-2011 сайт постоянно пополнялся и теперь вышел в обновлённом. Его польза огромна и теперь он включен в образовательную программу Министерством Образования для старшекласников и университетов.

Ксения Кривошеина,
Сайт Православие и Мир

 

Информационно-культурный центр «Русская эмиграция» в Санкт-Петербурге приступил к изданию серии библиографических указателей «Знаменитые эмигранты России». Отдельные выпуски этой серии будут посвящены выдающимся деятелям науки и культуры. Первый указатель серии, который только что увидел свет, посвящается Е. Ю. Кузьминой-Караваевой (Матери Марии, 1891-1945).

К настоящему времени основная часть её литературного и мемуарно-публицистического наследия опубликована. Но в архивах и у частных лиц во Франции, Англии, США хранится до сих пор её переписка, тексты, рисунки, вышивки, которые были не доступны для ознакомления с ними исследователей её творчества в полном объёме. И, тем не менее, постепенно, за последние годы многое стало открываться. В связи с увеличением количества изданий сочинений матери Марии, и числа публикаций о ней возникла потребность их учёта. Попытка в этом направлении предпринималась и раньше, уже с конца 70-х годов, как в бывшем СССР, за рубежом и теперь в России. Сводилось это в основном к библиографическим спискам в энциклопедических и библиографических словарях — в работах В. Казака, В. Крейда, в «Литературной энциклопедии русского зарубежья», «Золотой книге русской эмиграции» и т. д. В СССР первые упоминания о Е. Ю. Кузьминой-Караваевой встречаются в работах И. А. Кривошеина (он одним из первых составил по тем временам не полную, но, по сути, единственную библиографию).

С середины 60-х годов публикации о матери Марии становятся гораздо более частыми. Связаны они, прежде всего, с появлением работ Е. Богата, Н. Кальма и И. Эренбурга. Интерес к личности матери Марии достигает «вершины» в 2000 году, когда отмечается 55-летие со дня её трагической гибели, и в Санкт-Петербурге проходит первая международная конференция, посвящённая этой дате. А через год, в Анапе, где находится музей матери Марии, прошла вторая подобная встреча. В 2001 году в изд-ве «Искусство-СПб» выходит самый полный на сегодняшний день сборник «Равнина русская». Составителем этого сборника текстов самой м. Марии и воспоминаний о ней стал А. Шустов, российский биограф, исследователь творчества и жизни этой замечательной личности. С другой стороны, появилась диссертация Г. Беневича, в которой подведены итоги многолетнего изучения наследия Е. Ю. Кузьминой-Караваевой. В 2001 году открылся сайт посвящённый «Жизни, Творчеству, Судьбе» матери Марии, который постоянно пополняется новыми материалами.

Только что вышедший первый «Библиографический указатель» — это настоящий подарок исследователям. Он прекрасно издан с полиграфической точки зрения и представляет собой первую попытку создания полного библиографического свода произведений как до 1917 года, так и после эмиграции. Объём этого материала насчитывает 731 единицу регистрации и в будущем будет дополняться и уточняться. Творчество матери Марии представлено во всём жанровом многообразии. Учтены практически все изданные к концу 2001 года произведения на русском и иностранных языках с указанием авторского имени и места публикации, со ссылками на отзывы-рецензии, если таковые имеются. Рисунки, вышивки, иконы описаны в рубрике «Изография». На протяжении всей жизни свои сочинения мать Мария издавала под разными фамилиями — до Октябрьской революции она подписывалась как Кузьмина-Караваева (по первому мужу); в эмиграции до принятия монашества — Е. Скобцова (по второму мужу); в 1920-е годы она пользовалась псевдонимами: «Юрий Данилов», а иногда сокращениями «Ю. Д.», после пострига «ММ». Посмертные публикации (с 1947) года выходят не только под её мирскими фамилиями, но и под именем «Мать Мария» — сама она при жизни так никогда не подписывалась. Весь спектр этих авторских имён-подписей отражён в указателе. В указатель включены наиболее содержательные работы, посвящённые матери Марии за последние 25-30 лет, а так же вступительные статьи к произведениям и изданиям, статьи из газет, журналов и продолжающихся изданий. Интересно отметить, что в приложении к сборнику опубликована «Краткая летопись жизни матери Марии», которая составлена очень подробно, из наиболее важных этапов жизни и событий, подобие дневника, начиная со дня её рождения.

Составителями этого «Библиографического указателя» была проделана огромная работа и конечно это только начало, так как будут поправки и дополнения в последующих переизданиях, ведь это только первая ласточка. Сейчас центр «Русская эмиграция» готовит к выходу следующий выпуск, посвящённый деятельности С. П. Дягилева.

М. Д. Чернышёва (председатель правления центра), О. Александрова, А. Н. Шустов, К. Кривошеина

ИКЦ «Русская эмиграция»:
Россия, 191186, Санк-Петербург, Дворцовая наб., д. 2.
Тел.: (812) 550-25-70 или 295-54-35 (с 20 час.)

«Мать Мария — Mère Marie et son Art». Санкт-Петербург, издательство «Глобус», 2003.

 

Эта книга — первая с цветными иллюстрациями работ м. Марии.

Провидением Господнем случилось так, что в церкви Св. Серафима Саровского и Покрова Пресвятой Богородицы оказалось 7 работ матери Марии (Скобцовой). В этом храме находятся сейчас и царские врата, и большой деревянный крест, которые были в последней церкви м. Марии на ул. Лурмель.

Более того, совсем недавно, Георгий Лещенко передал в церковь пять икон (акварелей), выполненных м. Марией.

Вот что говорит настоятель этого храма отец Николай Чернокрак: «Частица рукотворного присутствия матери Марии у нас в церкви, не есть ли это чудо?! Ведь все приходы, открытые этой замечательной монахиней в тридцатые годы, были поставлены под покровительство Покрова Пресвятой Богородицы. А наш храм назван по имени Великого святого и чудотворца, Богоносного Серафима Саровского, которому было явление Самой Богородицы, и которую он чтил и молился больше всего.

Название нашего храма отражает как бы и неслучайную судьбу работ матери Марии, которые оказались в нашем приходе.»

В 2003 году исполняется 70 лет церкви на ул. Лёкурб и 100 лет канонизации Преподобного Серафима Саровского, к этой юбилейной дате выходит эта маленькая книга. Читатели смогут познакомиться с историей открытия самого храма в 1933 году.

Здесь вы найдёте рассказ «бабушки», так ласково называли Софию Борисовну Пиленко (урождённую Делоне), мать монахини Марии.

Отрывки из воспоминаний сестры Иоанны Рейтлингер, которая много помогала монахине Марии и писала для её храмов иконы (одна из которых, Покрова Пресвятой Богородицы, теперь тоже находится в церкви на ул. Лёкурб). Когда-то она украшала фасад храма на ул. Лурмель, 77, к сожалению, от этого храма и даже улицы в пятнадцатом округе Парижа не осталось и следа. А так же краткое описание жизни, творчества и судьбы матери Марии.

Приносим благодарность всем, кто принимал участие в её создании, а также издательству «Глобус», Санкт-Петербург. Тел.: (812) 314-20-00.

 

 

 

Издательство «Искусство», СПб, Составитель А. Шустов. В книгу вошли религиозно-философские произведения м. Марии, почти неизвестные в России. Впервые публикуется «Жатва духа» — уникальный опыт переложения житий святых философом и поэтом.

«Равнина русская» Первое полное комментированное собрание поэтических и прозаических произведений Е. Ю. Кузьминой-Караваевой (м. МАРИИ) представляет во всем объеме ее творческое наследие. В книгу вошли малоизвестные широкому читателю книги стихов, повести, мемуарные очерки.

«Жатва духа» 1927 г. первое издание Имка-Пресс

622. Алексеев И. «Копала землю и стихи писала…» //Час пик. — 2001. — 26 дек. — 2 янв. (№ 52). — С. 4. Рассказ о м. Марии в связи с выходом ее сочинений «Равнина русская» (СПб., 2001).

623. Ангелова О. «…Я вновь умру, и я воскресну вновь…» //Анапское Черноморье. — 2001. — 17 окт. О конференции, посвященной 110-й годовщине со дня рождения Е. Ю. Кузьминой-Караваевой (г. Анапа).

624. Беневич Г. Пути русской софиологии от Фонвизина до матери Марии //Философский век: Альм. 17. История как методология гуманитарных исследований. — СПб., 2001. — Ч. 1. — С. 232-239. Образ Софии в творчестве русских писателей, религиозных философов, в т. ч. м. Марии.

625. Беневич Г. И. Синтез религии, философии и культуры в жизни и творчестве Е. Ю. Кузьминой-Караваевой: Автореф. дис. … канд. культурологических наук. — СПб.: СПбГУКИ, 2001. — 20 с.

626. Боград Г. Л. Дом с «башней» //Дома рассказывают / Сост. И. И. Лисаевич. — СПб., 2001. — С. 264-265. О посещении «башни» Е. Ю. Кузьминой-Караваевой. Цитируются ее воспоминания об этой эпохе.

627. Т. Е. [Емельянова Т. В.] Постановка мистерии «Семь чаш» матери Марии //Вести. РХД. — 2001. — № 182. — С. 342-348. Рецензия на постановку мистерии, осуществленную театральной группой РСХД в Париже (режиссер — Е. Д. Клепинина-Аржаковская).

628. Емельянова Т. В. «Руководитель, друг, отец…»: мать Мария (Скобцова) и прот. Сергий (Булгаков) //Вести. РХД. — 2001. — № 182. — С. 45-63. О влиянии о. С. Булгакова на творчество м. Марии.

628а. Западворов М. Жатва духа //Истина и жизнь. — 2001. — №  7-8. — С. 41-42. Премьера моноспектакля «Жатва духа» по поэме м. Марии. Реж. В. Мезенцев. Театральный центр на Петровских линиях (Москва, 2001 г.).

629. «И я воскресну вновь…» //Анапские известия. — 2001. — 13 окт. — С. 1. О международной конференции, посвященной 110-й годовщине со дня рождения Е. Ю. Кузьминой-Караваевой.

630. Кайдаш-Лакшина С. Мать Мария //Кайдаш-Лакшина С. Н. Великие женщины России. — М., 2001. — С, 483-528. Биографический очерк. Е. Ю. Кузьмина-Караваева как поэт и философ; ее литературные и общественные связи в России и в эмиграции.

631. Кирасова В. «…И щебня горсть, и пыли ком» // Анапские известия. — 2001. — 13 окт. — С. 7. Музей в с. Юровка; о реставрации фамильного захоронения семьи Пиленко.

632. Кирова Е. Памяти матери Марии: Дар Русского музея — к юбилею великой землячки //Анапа. — 2001. — 16 окт. — С. 1. О передаче рисунков м. Марии Археологическому музею г. Анапы.

633. Корнилий, митрополит. Монашество в миру //Мир православия. — 2001. — № 2, февр. — С. 6. О значении подвижнической деятельности м. Марии. Отрывки из ее дневников.

634. Кривошеина К. Мать Мария //Мир православия. — 2001. — № 2, февр. — С. 6. Жизнь и деятельность в России и во Франции. Статья иллюстрирована картиной работы автора, на которой изображена м. Мария с рядом символов.

635. Кривошеина К. Мать Мария //Православное слово. — 2001. — 11 июня. — С. 4: ил. Биографический очерк.

636. Кривошеина К., Гринбаум А. Петербургские адреса // Интеллектуальный капитал. — 2001. — № 3. — С. 8; № 4. — С. 8; № 5 — С. 8. Статьи опубликованы под общим названием «Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева — мать Мария: «Так я стала Божьей дочерью».

637. Лемякина 3. Н. «Бодрствуйте, молитесь обо мне…»: К  110-й годовщине со дня рождения матери Марии //Анапа. — 2001. — 6 окт. — С. 2. О научной конференции в Анапе. Вклад К. И. Кри-вошеиной и С. В. Пиленко в увековечивание памяти м. Марии.

638. Мать Мария: трагедия и бессмертие: [Беседа с К. И. Кривошеиной /Записала А. Сосюра] //Вести. — 2001. — 7 июля. — С. 3. Об организации выставки художественных работ м. Марии в Русском музее (СПб.) и других мероприятиях, посвященных 110-летию со дня ее рождения.

639. Панькова С. Анапе нужен музей матери Марии // Анапа. — 2001. — 6 февр.

640. Пиленко С. «Я считаю себя русским…» /Беседу записала О. Ангелова //Анапское Черноморье. — 2001. — 24 окт. О личной встрече с Е. Ю. Кузьминой-Караваевой.

641. Пустынцева А. Красота спасающая //Рус. мысль. — 2001. — 26 апр. — 2 мая. — С. 11. О предстоящей выставке работ м. Марии (Скобцовой) в Русском музее (СПб.). Беседа с художницей К. И. Кривошеиной.

642. Романова Н. Мать Мария святая и земная //Ева. — 2001. — № 1. О судьбе м. Марии, о ее связи с анапской землей, об экспозиции и планах археологического музея.

643. Сологуб В. Как «французский» казак С. В. Пиленко в Анапе детство вспоминал //Анапа. — 2001. — 27 окт. — С. 2. Репортаж о поездке участников конференции по местам, связанным с жизнью Е. Ю. Кузьминой-Караваевой в Анапском крае.

644. Сологуб В. Памяти матери Марии: Говорили по-русски, а закусывали по-французски //Анапа. — 2001. — 18 окт. — С. 1. О конференции, посвященной 110-й годовщине со дня рождения Е. Ю. Кузьминой-Караваевой.

645. Федотов Г. П. Письмо матери Марии Скобцовой // Вести. РХД. — 2001. — № 182. — С. 113-114. Письмо от 29 августа 1938 г. о работе «Православного дела».

646. Чащин В. Три легенды Анапы: Таргитао. Динамия. Е. Ю. Пиленко (Кузьмина-Караваева) //Анапское Черно-морье. — 2001. — 6 марта. — С. 8. Историко-литературные связи м. Марии с городом.

647. Шубина М. Мы все родом из детства //Анапское Черно-морье. — 2001. — 20 окт. — С. 16. Памятные места Анапы, связанные с жизнью Е. Ю. Кузьминой-Караваевой.

648. Шустов А. Н. Безымянных жертв не должно быть // Анапа. — 2001. — 13 нояб. О раскрытии псевдонимов в очерке Е. Ю. Скобцовой «Как я была городским головой».

649. Шустов А. Н. «И стал тюрьмой огромный город…» //Анапа. — 2001. — 29 марта. Жизнь в оккупированном Париже в  1940-1943 гг.

650. Шустов А. Н. Кубанцы во Франции //Анапа. — 2001. — 6, 8 февр. В статье использованы фрагменты газетных заметок Е. Ю. Скобцовой 1920-х годов.

651. Шустов А. Н. Узник двух режимов — соратник матери Марии //Анапа. — 2001. — 2 окт. — С. 3. И. А. Кривошеин — пропагандист наследия м. Марии.

652. Ajgeeva L. Aiti Maria //Karelia. — 2001. — № 3. — Р. 10-27. Петербургский период жизни Е. Ю. Кузьминой-Караваевой.

652а. Александрова О. А. Юбилей матери Марии // Новочеркасские ведомости. — 2002. — 23-29 янв. — С. 21. Биографический очерк.

Pyhän Maria Egyptiläisen ikoni, jonka äiti Maria maalasi vihkiäisiinsä. Yksityinen kokoelma, Englanti

Asun Pariisissa ja olen 15. piiriin kuuluvan Jumalansynnyttäjä Neitsyt Marian temppeliinkäynti -kirkon seurakuntalainen. Joka kerta, kun seison palveluksen aikana kirkossa, näen edessäni äiti Marian kirjomia kirkkolippuja. Vain viidentoista minuutin matkan päässä tästä kirkosta on jo toinen kirkko, Jumalanäidin suojelus. Vähän aikaa sitten tämä kirkko juhli 70-vuotisjuhlaansa. Aivan kuin tätä juhlaa varten on kirkkoon kerääntynyt kokoelma äiti Marian ennen hajallaan olleita ikoneja ja koruompeleita. Eräät ovat olleet yksityiskokoelmissa ja toiset toisessa kirkossa. Olen onnistunut keräämään nämä työt yhteen esipaimen Sergij-vainajan ansiosta, jonka siunauksen myötä ne ovat löytäneet suojapaikkansa tästä kirkosta. Nyt vasen seinä aivan alttarin vieressä on koristeltu äiti Marian ikonein. Juuri täällä 15. piirissä äiti Maria avasi köyhille ensimmäisen turvakotinsa, jossa oli pieni kappeli. Täällä hän rukoili, työskenteli ja kirjaili. 70-luvulla koko kortteli uudistettiin täysin, mutta vielä 20-luvulla sitä kutsuttiin «venäläiseksi» kortteliksi. Venäjänkielinen puhe sorisi kaikkialla. Kortteli oli halpa ja monia maahanmuuttajia asettui sinne, hintatason lisäksi myös «oman hengen ja äidinkielen» vuoksi. Muutama kuukausi sitten paikalle, jossa joskus oli äiti Marian talo ja jossa nyt kohoaa ruma betonitalo, ripustettiin muistotaulu. 15. piiri ei säilyttänyt venäläisen korttelin perinteitään, eikä kaduilla tapaa enää paljonkaan venäläisiä, mutta äiti Marian läsnäolo jäi elämään kahdessa venäläisessä kirkossa. Hänen taiteensa ei kadonnut, vaikka tälle oli kaikki edellytykset niiden tahojen vuoksi, jotka eivät arvostaneet hänen muistoaan eivätkä hänen taideteoksiaan. Äiti Marian äiti Sofia Pilenko (Delone) kertoi, kuinka hänen tyttärensä kuoltua ja kirkon ja turvakodin hävittyä jotkut yrittivät tuhota ikoneja ruskealla maalilla haluten pyyhkiä pois muiston äiti Mariasta. Sydämeni ja sieluni riemuitsevat, että äiti Marian ikonit on onnistuttu yhdistämään hänen rakkaassa 15. piirissään. Mystiikalle ja ylpeyden synnille antautumatta voin sanoa, ettei äiti Maria ole välinpitämätön sen suhteen, kuinka hänen perintöönsä suhtaudutaan, minkä tunnen varsinkin näissä kirkoissa rukoillessani. Luomistyö oli hänelle Herran lahja, lähde ja tuki vaikeina vuosina.

Olen usein sanonut, että sain äiti Marian elämän tutkimustyön «perintönä» apeltani Igor Krivocheinelta, ranskalaisen vastarintaliikkeen sankarilta. Häntä lähellä oli Ortodoksinen toiminta -liike, jota johtavaa äiti Mariaa appeni avusti lähes kahden vuoden ajan.

Vaikkei äiti Marian elämä, tuotanto ja kohtalo mahdu kirjojen kansiin tai taidenäyttelyihin, tutkijat ja vapaaehtoiset antavat kaikkensa, jotta venäläiset oppisivat tuntemaan hänet. Vuonna 2003 minun onnistui järjestää Pietarissa, Puškinin talossa äiti Marian taideteosten ensimmäinen näyttely, josta tuli aito löytö ja tapahtuma pietarilaisille. Minusta tuntuu, että äiti Marian alati unelmoiman kotimaahan paluun myötä hänen persoonansa merkitys tulee tuomaan uusia ajatuksia tarkkanäköisille ihmisille. Lähes kuudenkymmenen vuoden ajan äiti Maria oli jonkinlaisen köydenvedon aihe. Tässä taistelussa molemmilla osapuolilla oli taipumusta äiti Marian luonteeseen sopimattomiin äärimmäisyyksiin: entisessä Neuvostoliitossa hänet esitettiin bolševikkina ja partisaanina, Ranskassa ja Englannissa taas hän oli taistelija kangistunutta ortodoksisuutta vastaan, sekä pelkästään juutalaisten puolustaja toisen maailmansodan aikana. Tämä äiti Marian omistamiskilpa jatkuu edelleen. Jotkut sanovatkin: «Äiti Maria on minun, älkää koskeko!» Kymmeniä vuosia hänen nimensä oli Neuvostoliiton mustalla listalla tai hänet esitettiin yksipuolisesti, kuten elokuvassa «Madame mère Marie». Etenkin nyt, kun äiti Maria on julistettu pyhäksi, toivoisin hartaasti, ettei tämän erinomaisen henkilön nimi erottaisi tai kiivastuttaisi enää ihmisiä. Haaveilen häneen kohdistuvien ajatusten yhdistämisestä ja kiihkojen taltuttamisesta.

Kirjani Pelastava kauneus olisi todennäköisesti pitänyt ilmestyä monta vuotta sitten. Mutta ajan hammas uhkaa kaikkea, mikä liittyy äiti Mariaan. Jopa äiti Marian elämän tutkijat kohtaavat vaikeuksia tiellään, niin myös minä alkaessani valmistella kirjaa ja näyttelyä samanaikaisesti. En säästynyt ikävyyksiltä, pettymyksiltä, pelolta, kyyneliltä enkä edes läheisten yhteistyökumppanien kavalluksilta. Aivan kuin itse äiti Maria olisi kädestä pitäen opettanut minulle kärsivällisyyttä ja anteeksiantamusta.

Mutta yhtäkkiä murtuivat kaikki vastukset ja kaikki alkoi onnistua. Kirja julkaistiin, eikä vain yksi, näyttely järjestyi ja jatkoa lienee luvassa Tverin museossa ja kaiken sen lisäksi Ekumeeninen patriarkaatti on juuri julistanut äiti Marian pyhäksi.

Äiti Marialla oli monipuoliset Herran lahjat. Herra oli varustanut tämän naisen yleislahjakkuudella, eikä taide todennäköisesti ollut hänelle raskasta työtä. Hän uutti itsestään runoja, teologisia teoksia, kirjailuja ja kuvataidetta. Minun ymmärtääkseni hän opiskeli koko elämänsä ja tämä itseopiskelu ja itsensä kehittäminen toivat uskomattomia tuloksia. Teologisia teoksia, esseitä, ajatelmia, runoja, piirroksia, kirjailuja, grafiikkaa, kirkkojen ja turvakotien perustamista — kaikki nämä voi yhdistää sanaan LAHJAKKUUS. Hänen monipuolista yleislahjakkuuttaan on mahdoton erottaa Euroopan 1800—1900-lukujen taiteen historiasta. Hän imi itseensä taiteen «hopeakauden» ja oli sen tytär. Hänen taideakatemianaan toimivat ympäristö, taidemaalarit, kirjailijat, ajattelijat. Sielultaan hän oli, myös nunnana, ikuisella liekillä palava ja ikinuori. Nuoruusiän romanssit olivat myös jättäneet hänen sydämeensä parantumattomia haavoja.

Esseessänsä «Luomistyöstä» äiti Maria pohtii luomistyön kahta ääripäätä: hyvyyttä ja pahuutta. Maailmassa on kaksi luomistyötä ja kaksi taistelua: hyvyys ja pahuus. 1900-luvulla koko maailma ja varsinkin Venäjä kokivat tämän taistelun elävästi. Äiti Maria ei ollut vain poikkeus, vaan myös kirkas esimerkki tästä Jumalan ja Paholaisen, hyvän ja pahan taistelusta, joka pyrki nielemään hänen koko elämänsä. Vielä tänä päivänä häntä vainoavat pahojen voimien hyökkäykset. Suuri näkyy kauas; kenties on liian vähän aikaa kulunut hänen kuolemastaan, ja vasta sadan vuoden päästä alamme arvostaa ja ymmärtää, mitä äiti Maria merkitsi Venäjälle, ja mikä onnen, toivon ja tuskan lähde oli Venäjä hänelle… Hän oli oman aikansa ihminen, Euroopan kulttuurin perijätär, idealisti ja romantikko, jolla oli vääriä käsityksiä maan tasa-arvoisuuden ja veljeyden suhteen. Viime vuosisadan äärivasemmistolaisuus saattoi koko maailman järjiltään. Äiti Maria ei ollut poikkeus. Hänen pirstoutunutta elämäänsä ja traagista kohtaloaan voi verrata koko Venäjän kohtaloon. 1900-luvun marttyyrien kanonisointi kuitenkin sivuutti hänet, vaikka hän olisi monesta syystä sen ansainnut! Tämäkään ei ole ollut meidän päätettävissämme. Kanonisointi tapahtuu taivaissa sinä sovittuna aikana, joka ei ole meidän vallassamme ja se, mitä on äskettäin tapahtunut, on sekin omalla tavallaan äiti Marian KOHTALO, joka on hänet saavuttanut.

Kuten jo sanoin, viime vuosisata oli koko maailmalle koetus, mutta erityisesti iskuja kohdistui Venäjään. «Pahuus ja lohikäärme», joista äiti Maria kirjoitti työssään «Kuva maailmasta», esiintyivät kommunismina ja fasismina, siamilaisina kaksosina Stalinina ja Hitlerinä. Hyväksi haltiattareksi puettu pahuus kietoi ajatuksiinsa puoli maailmaa ja nieli sen kuin lohikäärme, mädänsi leireissä ja karkotuspaikoissa. Äiti Marian tytär Gajana, jonka kommunistiset ajatukset olivat johtaneet harhapolulle, palasi Neuvostoliittoon ja kuoli pian kyseenalaisissa olosuhteissa. Poika Juri menehtyi Dora-nimisessä fasistileirissä.

Äiti Maria kirjoitti esseissään paljon Venäjän kohtalosta ja tulevaisuudesta. Monet hänen teksteistään ovat edelleen uskomattoman ajankohtaisia. Usein hän ikään kuin kysyy eikä löydä vastausta: kuinka pelastautua sielun hyvän ja pahan epätasapainoisessa taistelussa ja kuinka vapauttaa prinsessa Lohikäärmeeltä? Mikä hietajyvänen pystyy kallistamaan vaakakupit?

Kaksi elämää, mutta yksi kohtalo! Nämä kaksi puolikasta ovat yhdistyneet ja varmasti voi sanoa, että vasta nyt palaa äiti Maria totisesti Venäjälle ja tulee kulkemaan sen teitä pelastavasta Kauneudesta saarnaten.

Pariisi, 2005

Käännös venäjän kielestä: E&E Talvitie

ÄITI MARIA (SKOBTSOVA) 1891–1945

Riika, Anapa, Pietari, Pariisi, Ravensbrück

Hänen taiteensa ja teoksensa

Elizabeth [Jelizaveta Jurjevna] Kouzmina-Karavaeva, nunnana äiti Maria, tunnetaan paremmin erinomaisena runoilijana, joka aloitti taiteilijan uransa Venäjän taidehistoriassa «Hopeiseksi vuosisadaksi» kutsuttuna aikakautena. Harva kuitenkin tietää, että Herra antoi tälle erinomaiselle naiselle myös todellisen kuvataiteilijan lahjan.

Tässä tapauksessa sana «lahja» ei ole kohteliaisuus, sillä eräiden tutkijoiden mukaan äiti Marian kuvataide on hänen runotuotoksiaankin taidokkaampaa. Valitettavasti tätä puolta äiti Marian luomistyöstä on ollut useista syistä huomattavan vaikea tutkia, ennen kaikkea siksi, että olosuhteiden pakosta Kouzmina-Karavaeva joutui muuttamaan kotimaastaan ja hänen taiteensa, kuten hänen koko muukin elämänsä, ikään kuin alkoi alusta.

1911–1921 oli Venäjällä runouden, ensinäytösten ja filosofisten esseiden aikaa. Silloin Kouzmina-Karavaevaan vaikuttivat Aleksandr Blokin, Viatšeslav Ivanovin, Nikolai Goumilevin, Natalia Gontšarovan ja Maksimilian Vološinin taideteokset. Tuleva äiti Maria etsi jo varhaisissa runo- ja kuvataideteoksissaan tietä Jumalan tiedostamiseen. Ajan myötä hän jätti modernismin ja löysi paikkansa kirjallisuuden ja kuvataiteen uskonnollis-filosofisessa symbolismissa.

Vain pieni osa äiti Marian kuvataideteoksista on säilynyt meidän päiviimme asti Venäjällä. Myös Ranskassa, missä hän vietti «toisen» elämänsä traagiseen kuolemaansa asti, hänen teoksiaan on ripoteltu kirkkoihin, yksityishenkilöille tai vain kadotettu, ja joitakin niistä on hävitetty. Täytyy sanoa, että Kouzmina-Karavaeva ei koskaan signeerannut teoksiaan Venäjällä eikä Ranskassa. Tästä syystä voidaan vain toivoa, että ajan myötä hänen teoksiaan löydetään museoista, taidesäätiöistä tai yksityisistä kokoelmista «tuntemattoman tekijän» töinä.

Viime vuosina Ranskasta, Englannista ja Amerikasta on löydetty joukko piirustuksia, kirjottuja ikoneja, kirkkoasuja ja käärinliinoja, joita äiti Maria teki kirkkoja ja turvakoteja varten. Omien kirkkojen seiniä ja ikkunoita hän maalasi itse. Valitettavasti aika on jättänyt meidän nähtäväksemme ainoastaan valokuvia näistä Pariisin kirkoista.

Näistä syistä haluaisinkin valottaa mahdollisimman paljon tämän hämmästyttävän naisen taitojen tuntematonta puolta.

Tähän asti lukuisia teoksia äiti Marian jälkeensä jättämästä kirjallisuusperinnöstä on julkaistu useina painoksina sekä Venäjällä että Länsi-Euroopassa, mikä on antanut suurelle yleisölle mahdollisuuden tutustua häneen runoilijana, sanomalehtikirjailijana ja filosofina.

Hänen kuvataiteellaan on ollut erilainen kohtalo, sillä sitä ei ole vakavasti tutkittu ja analysoitu Venäjällä eikä Lännessä. Vain yksi, taiteentutkija A. S. Sytovan, pätevä artikkeli julkaistiin entisessä Neuvostoliitossa pian sen jälkeen, kun Russkij museo sai omistukseensa vuosilta 1911–1917 peräisin olevan akvarellisarjan, joka sekin keskittyi vain hänen vallankumousta edeltävään taiteeseensa. On huomautettava, ettei äiti Maria saanut minkäänlaista taidekoulutusta kuten monet aikalaisensa, ei edes yksityisopettajalta. Hänen lahjojensa kehittymistä edesauttoi pääasiassa hänen kosketuksensa esittävän taiteen maailman edustajiin, siis ympäristö. Oman taidetyylin muodostumiseen vaikutti suuresti emigranttielämä Pariisissa, missä hän jatkoi kanssakäymistään sen ajan johtavien kirjailijoiden, ajattelijoiden ja teologien kanssa niin venäläisten maahanmuuttajien kuin myös ranskalaisen sivistyneistön piirissä.

Epäilemättä kaikkien hänen taideteoksiensa aiheet pohjautuvat Evankeliumin ja Vanhan testamentin teksteihin. Hänen teoksissaan ihmetyttää ja hämmästyttää aina hänen symbolinen, joskus jopa arvoituksellinen tulkintansa näistä teksteistä ja niiden vangitseminen taiteen muotoon, olkoon se akvarelli, temperamaalaus puulaudalla tai kirjontatyö.

Äiti Maria oli sekä runoilija, taitelija että filosofi, mutta nunnaksi vihkiytymisensä jälkeen hän omisti koko sielunsa lahjakkuuden, voiman ja rakkauden lähimmäisille ja osattomille.

«Äiti Marian persoonaan kuuluivat venäläisten, maailmasta kiinnostuneiden naispyhien niin kiehtovat luonteenpiirteet, kuten kiihkeä tahto helpottaa muiden kärsimyksiä, uhrautuvaisuus ja pelottomuus», kertoo filosofi Nikolai Berdiaev.

Vuonna 1943 Pariisissa äiti Maria vangittiin ja lähetettiin Ravensbrückin keskitysleirille. Sielläkin hän jatkoi luomistaan kirjoen liinan, joka on kuin ihmeen kaupalla säilynyt meidän päiviimme asti, ja ikonin. «Jos ehdin päättää kirjontani, niin jään henkiin», puhui hän usein makuulavanaapurille.

Nunna Maria ei pelännyt kuolemaa, sillä se merkitsi hänelle tapaamista Jumalan kanssa, jota hän tavoitteli koko sielullansa ja jota kohti hän kulki koko elämänsä.

Eräässä runoilija A. Blokille osoitetussa kirjeessänsä hän kirjoitti: «Etsin vaikeuksia!» Omaistensa mukaan hän ennusti lapsuudesta saakka tulevansa poltetuksi roviolla ja haudatuksi «yleisille hautausmaille»…

Äiti Maria päätti maallisen tiensä Ravensbrückin uuneissa pitkänäperjantaina 1945, vain kaksi kuukautta ennen sodan päättymistä. Hänen kirjomansa viimeinen ikoni on kadonnut jäljettömiin.

16. tammikuuta 2004 Konstantinopolissa Ekumeenisen Patriarkaatin Pyhä Synodi on tehnyt päätöksen nunna Marian (Skobtsova), esipappi Aleksei Medvedkovin, pappi Dimitri Klepininin, Juri Skobtsovin ja Ilja Fondaminskin kanonisoinnista. Perusteena oli Ekumeenisen Patriarkaatin Pariisin eksarkin ja venäläisten ortodoksikirkkojen Länsi-Euroopan johtajan arkipiispa Gavriilin anomus.

Näin ollen Ekumeeninen Patriarkaatti julisti ensi kertaa pyhiksi venäläisiä maahanmuuttajia, jotka jättivät näkyvät jäljet 1920—1930-lukujen Länsi-Euroopan henkiseen elämään.

Käännös venäjän kielestä: E&E Talvitie

LE MONDE DES LIVRES | 12.04.07

La saintete, avons-nous encore idee de ce que cela signifie ? La plupart du temps, nous imaginons un renoncement effroyable, une austerite sans nom. Ou bien quelque chose de mievre, une vieille affaire pour calendrier, entouree de cantiques et d’encens. Avec les saintes, la situation est encore moins simple. On les suppose vierges, confites en devotion, mourant de preference sous la dent des lions en des siecles antiques. On voit mal dans le role de sainte une femme de notre temps, mariee, divorcee, remariee, mere de plusieurs enfants, militante politique, poetesse et rebelle, resistante et russe de surcroit. Avec Mere Marie, c’est pourtant le cas.

Recemment canonisee par l’Eglise orthodoxe, en 2004, elle est nee a Riga, en Lettonie, en 1891, sous le nom d’Elisabeth Pilenko. Ses vies successives s’emboitent les unes dans les autres comme les poupees que l’on connait. Une de ses premieres existences se deroule a Moscou. Adolescente, elle tombe amoureuse, vertigineusement, du poete symboliste Alexandre Blok (1). Il a 26 ans, elle 15. Liaison platonique, mais a jamais decisive pour le parcours de la jeune femme. «Vous etes entre dans mon coeur et vous n’en sortirez jamais», lui ecrit-elle, bien plus tard. Leur passion se poursuivra souterrainement, indifferente aux exils comme au passage des ans. «Nos rapports ne dependent ni de l’espace ni du temps», dira-t-elle encore un jour a propos de celui a qui elle avait ecrit. «Je peux vivre parce que je sais que vous etes a moi pour l’eternite.»

L’amoureuse eperdue se marie avec un ami de son inaccessible poete, mais ce couple mal ajuste a mesure se defait. Elisabeth finit par faire un enfant avec un autre, un «homme simple», comme Blok autrefois le lui avait conseille. Sa premiere fille, Gayana, nait en Crimee. C’est la aussi qu’elle vit la revolution d’Octobre, fait office de maire a la ville d’Anapa, se remarie avec un officier cosaque et finit par s’exiler a Paris avec ce second mari, sa premiere fille et deux nouveaux enfants. Ces tribulations ne dessinent encore qu’une existence un peu mouvementee, assez haute en couleur, mais rien d’une trajectoire sainte. A partir de 1927, apres la mort de sa plus jeune fille a l’age de 5 ans, tout se transforme. «Ma vie a change de train», dit-elle.

Fonder un foyer pour gens perdus, heberger et nourrir clochards, alcooliques, prostituees et drogues, sans souci des tapages, des injures, de la crasse ou des rebuffades, se battre pour divorcer, devenir moniale, et finir par vaincre, voila le commencement de l’autre trajet, celui ou «Mere Marie», cigarette aux levres, est chaque matin aux Halles pour nourrir ses pensionnaires de la rue de Lourmel. Sur ce bateau mystique et baroque, elle ajoute un cercle de reflexion ou intervient notamment le philosophe Berdiaev.

C’est la que Dominique Desanti l’a connue, au milieu des annees 1930. L’ecrivain avait alors 15 ans et se sentait rebelle. «Mere Marie», on s’en doute, ne l’a pas dissuadee. Aujourd’hui, a 80 ans passes, Dominique Desanti rend a cette drole de sainte un hommage a sa facon, ou l’on ressent avec acuite le brouhaha des Halles, les odeurs de tabac, bientot le bruit des bottes allemandes. Car l’histoire se prolonge dans Paris occupe. Dominique Desanti est entree dans la Resistance avec son compagnon, le philosophe Jean-Toussaint Desanti. Elle retrouve Mere Marie, toujours active, qui cette fois sauve des enfants juifs de la rafle du Vel’d’Hiv, fabrique de faux certificats de bapteme, cache des fugitifs, au peril de sa vie, et joyeusement. Arretee sur denonciation, la religieuse est deportee en avril 1943 a Ravensbruck. Elle a survecu deux annees, s’employant jour apres jour a consoler tous ceux qui l’approchaient. Gazee le 31 mars 1945, elle est morte a quelques jours de la capitulation allemande.

Comme on voit, la saintete n’est pas pieuse. En tout cas pas comme on le croit spontanement. On la trouve plutot du cote de la transgression, de la resistance et de la revolte. Pas systematiquement toutefois, et surement pas pour prendre la pose. Les saints sont rebelles, semble-t-il, seulement quand c’est utile. L’interessant n’est pas la transgression pour elle-meme, mais ce qu’il y a a poursuivre d’autre, a faire exister malgre la fange, la misere ou l’horreur, et a realiser en leur sein. C’est cela qui fascine, dans de tels parcours, les croyants comme les athees.

Mais quoi donc, en fin de compte ? Une chose simplissime, mais fort difficile a cerner. eclat d’infini dans le temps, absolu dans la boue. Quelque chose sans doute d’imprevisible aussi, qui vient defier les normes, dejouer les limites, defaire les clotures — en particulier celles qui delimitent habituellement un «individu», sa «personne», ses «appetits», ses «interets»… Cette fuite en diagonale rouvre l’espace, redonne de l’air, et du temps. Une certaine capacite a reparer le monde, reellement, par des actes. ce pourrait etre quelque chose comme ca, la saintete.

(1) Signalons la biographie recente de Jean Blot, « Alexandre Blok, le poete de la perspective Nevski » (Le Rocher, 200 p., 18 €).

 

Préfaces de Son Eminence Cyrille (Métropolite de Smolensk) et de M. Georges Nivat, Professeur de l’Université de Genève. Les textes sont de Xenia Krivochéine. Saint-Pétersbourg, «Iskousstvo-Spb», 2004 — 204 p., illustrations en couleurs. ISBN 5-210-01573-4.

 

Cet ouvrage richement illustré est le premier à être consacré à l’?uvre artistique de mère Marie (Skobtzov). Mère Marie est largement connue en tant que poète de l’époque de «l’âge d’argent». Mais n’était pas suffisamment connue en tant qu’Artiste. L’œuvre de mère Marie — tableaux, estampes, broderies d’une rare expressivité est conservée par des collectionneurs européens ou bien dans des paroisses orthodoxes en France et en Grande Bretagne. Peu de ces ouvrages ont été publiés. Le livre comprend un texte très riche consacré à la vie et à l’art de mère Marie, de nombreuses références. Il présente un grand intérêt pour les spécialistes comme pour l’ensemble des lecteurs.

Tél. St.-Pétersbourg:(812) 275-29-49 et 275-46-45
УДК 75/76 ББК 85.1

Mère Marie (Skobtzov) et son Art (1891-1945)

Mère Marie, a commencé par être connue en tant que poète lyrique sous le nom de Kouzmina-Karavaeva. Ses premières poésies ont été écrites du vivant d’Alexandre Blok, époque entrée dans l’histoire de l’art sous le nom de «Siècle d’argent». Son œuvre picturale et artistique est malheureusement restée bien plus confidentielle. Certains critiques estiment que mère Marie était par ses dons bien plus peintre que poète. Plusieurs raisons ont rendu difficile l’étude du patrimoine artistique de mère Marie. L’exil a coupé en deux la vie ainsi que l’œuvre de mère Marie.

De 1911 à 1921, encore en Russie, ce furent les premières expositions, les premiers poèmes et essais philosophiques. Elle faisait partie des cercles qu’animait Alexandre Blok, Nikolaï Goumiliov, Nathalie Gontcharova… Dès ses tout débuts dans l’art la future moniale aspire à la connaissance de Dieu. Avec le temps elle s’éloigne du modernisme et trouve son expression dans le symbolisme pictural et poétique.

Certaines œuvres graphiques de mère Marie se sont conservées en Russie. En France, là où s’est déroulée la deuxième partie de sa vie ses créations sont éparpillées dans diverses paroisses, chez des collectionneurs, ont été perdues, parfois détruites. Ni en Russie, ni plus tard en France l’auteur n’a jamais signé ses tableaux ou ses broderies. De futures trouvailles ne sont donc pas impossibles!

Ces dernières années des dessins, des icônes brodées, des vêtements sacerdotaux, des saints suaires ont été trouvés en France, en Grande-Bretagne et aux Etats-Unis. Mère Marie décorait les murs des paroisses et des foyers qu’elle fondait pour les émigrés russes les plus déshérités. Malheureusement nous ne disposons maintenant que de photos de ces murs et de ces décorations. Quant aux tableaux et aux broderies ils sont éparpillés.

La majeure partie de l’œuvre écrite de mère Marie a été à plusieurs reprises éditée en Russie comme en Europe Occidentale. Cet ouvrage a pour but de montrer la partie encore inconnue et inédite de ce remarquable patrimoine artistique.

Comme nombre de ses contemporains mère Marie n’a pas suivi de formation académique. Elle n’est pas allée apprendre dans les ateliers ou les studios de peintres célèbres. Sa famille, sa présence dans les cercles artistiques de l’époque de sa jeunesse lui ont servi d’école. Les longues années qu’elle a vécu en France ont profondément marqué son art. A Paris elle rencontre des intellectuels français, se lie avec les meilleurs écrivains, penseurs, philosophes de la diaspora russe. Tout ce qu’elle a fait est inspiré par les Ecritures vétérotestamentaires et évangéliques. Aquarelles, temperas, huiles, broderies sont l’expression d’une lecture symboliques, mystique, voire mystérieuse des écrits révélés.

Fidèle à ses vœux, mère Marie a donné la richesse de ses talents, ses forces et son amour aux pauvres, ses prochains.
Nicolas Berdiaev disait d’elle. «La moniale Marie, comme beaucoup de saintes femmes russes tellement attrayantes tournées vers le monde aspirait au sacrifice, voulait soulager les souffrances, ignorait la peur».

***

La future mère Marie (Elisabeth Pilenko dans le monde) est née à Riga, en Russie le 8 décembre 1891. A sa naissance l’enfant a failli mourir et n’a été sauvée que grâce à une intervention chirurgicale. Quelques jours plus tard elle a failli s’asphyxier lorsque le prêtre l’immergeait dans les fonds baptismaux, et pour une seconde fois, elle est revenue à la vie ! Pendant toute son existence Elisabeth a été menacée par de multiples dangers. Dès sa première jeunesse elle avait la prescience de ce qui allait devenir son lot. tourmentes, souffrances et, enfin, les flammes…

Les dernières années de sa vie elle avait la certitude d’aller au bûcher, et d’y aller, selon son expression, «avec des compagnons de sépulcre». En effet, le camion-chambre à gaz, puis le four crématoire a été pour mère Marie et ses compagnes comme un cercueil commun.

Son enfance et son adolescence se sont passées dans la ville d’Anapa, sur le littoral de la mer Noire. Son père, agronome de métier devenu par la suite le directeur d’un grand jardin botanique en Crimée, possédait près d’Anapa un petit domaine avec des vignobles. La famille allait passer les hivers à Saint-Pétersbourg. Après la mort du père les Pilenko vont s’installer définitivement dans la capitale, Elisabeth y fréquente le lycée. Très tôt l’enfant a manifesté de grandes aptitudes pour le dessin, la littérature et la broderie. Elle réfléchissait déjà à ce qu’est la vérité, à l’existence de Dieu, d’un Dieu d’amour et de justice. La mort de son père avait suscité en elle un très fort sentiment de révolte.

A quinze ans elle s’intéresse aux lettres, à la poésie, assiste à des soirées littéraires, c’est là que pour la première fois elle rencontre Alexandre Blok. C’était le début de leur amitié, elle avait quinze ans, le célèbre poète en avait vingt cinq.

A dix huit ans elle épouse Dimitri Kouzmine-Karavaev (il terminera sa vie en exil, membre de la Compagnie de Jésus). Juriste de formation, cet homme brillant était l’ami de nombreux écrivains et artistes. Pendant les courtes années de ce mariage Elisabeth approfondit sa recherche spirituelle. Assez tôt elle publie quelques recueils poétiques («Ruth», «Jourali», etc.) Quelques années plus tard elle se sépare de son mari et part avec sa fille Gajana habiter son domaine d’Anapa. C’est là que la trouve la révolution de 1917. C’est là qu’elle fait la rencontre de Daniel Skobtzov qui deviendra son deuxième mari.

Via la Géorgie, puis Constantinople et la Yougoslavie — Elisabeth, sa mère, son mari et leurs trois enfants viennent en 1923 s’installer à Paris. Leur fille de deux ans Anastasie meurt peu de temps (1926) après leur arrivée en France. La misère, l’exil, la mort de l’enfant ont été pour la future mère Marie une puissante impulsion spirituelle. Elle disait alors: «Aimez vous les uns les autres, mais pleinement et sans retenue quelles que soient les épreuves…» Le malheur des autres, proches ou moins proches, la détourne de son propre deuil. La mort de la petite Anastasie n’a pas tué l’élan maternel d’Elisabeth Skobtzov , qui éprouve le désir de plus en plus prenant de se mettre au service de des déshérités. Dès la fin des années vingt, elle organise l’aide à tous ceux qui ont le plus besoin de soutien et de compassion, et il y en avait tellement dans l’émigration russe en France… Le chômage poussait les hommes dans les bistros, les familles vivaient dans les taudis cosmopolites de Marseille, dans les cités minières. Souvent les anciens officiers de l’armée russe sombraient dans la folie…

Son travail d’assistance était devenu tellement prenant que bientôt il devint un obstacle à sa propre vie de famille. Elle sentait en elle le désir croissant de prendre les ordres, de se consacrer sans réserve au service de Dieu et des hommes.

Le Métropolite Euloge (Guéorguievsky) l’a encouragé dans cette voie et, avec bien sûr, le consentement de son époux prononça son divorce religieux. C’est lui qui, à l’église de l’Institut Théologique Saint Serge reçut ses vœux et lui conféra le nom de Marie d’Egypte.

Mère Marie se fixa pour objectif de créer des Lieux d’Accueil pour ses compatriotes les plus malheureux ainsi que de faire ouvrir de nouvelles paroisses.

Au début des années 30 elle fonde «L’œuvre orthodoxe» (ce nom tût choisi sur le conseil de Nicolas Berdiaev), aidée en cela par le père Dimitri Klepinine, Fédor Pianov et Youri Kazatchkine, ils restèrent tous à ses cotés jusqu’au bout.

Paris est occupée par la Wermacht. Le foyer qu’elle avait fondé au 77 de la rue de Lourmel, dans le quinzième arrondissement, devient l’un des hauts lieux des premières années de la Résistance. Mère Marie était entrée dans une zone de haut risque ! Des prisonniers de guerre soviétiques évadés trouvaient refuge rue de Lourmel. Des colis et des mandats étaient réunis et envoyés aux détenus du camp de Compiègne, des évasions étaient organisées… De faux certificats de baptême étaient établis pour des juifs menacés de déportation… Mère Marie était au cœur de tout cela.

Fatalement ces activités conduisent, en février 1943, à l’arrestation par la Gestapo de son fils Youri, ainsi que du père Dimitri Klepinine. Déportés à Buchenwald ils y périssent tous les deux. Mère Marie est arrêtée elle aussi et envoyée dans le camp de Ravensbrück. Il existe plusieurs versions de sa fin.

Mère Marie avait réussi à se procurer dans le camp le nécessaire pour se mettre à broder une icône et un foulard, (celui-ci s’est conservé chez la fille du père Klepinine). A plusieurs reprises elle avait dit à ses voisines de châlit «Si je parvenais à terminer la broderie de l’icône, je m’en sortirai». D’après l’un des témoignages mère Marie se substitua volontairement en changeant d’identité à l’une des jeunes déportées vouées à la chambre à gaz, c’était le 31 mars 1945, jour du Vendredi Saint d’après le calendrier pascal occidental.

Une autre version veut qu’elle tombe malade de la dysenterie, ses camarades réussirent pendant longtemps à la cacher, mais elle fut tout de même découverte fin mars. Elle était dans un tel état de faiblesse qu’elle ne pouvait pas tenir debout. Le lendemain elle franchissait le seuil de la chambre à gaz.

Mère Marie ne craignait pas la mort, car la mort était pour elle une rencontre avec Dieu et cet espoir avait été le sens de toute sa vie.

Благодаря советской пропаганде до недавнего времени в России существовало мнение, что Сопротивление во время войны 1941–1945 годов было исключительной прерогативой коммунистического подполья. Знания о «другом» Сопротивлении всячески замалчивались, потому как эти группы в Европе были сформированы людьми, далекими от коммунистической идеи. Русские-французы и русские-немцы, люди правого толка, верующие христиане любили свою родину и хотели освободить от Гитлера не только Германию, но и завоеванный им мир. Национал-социалистическая доктрина расового превосходства немецкого народа была известна еще до войны. Кто бы мог думать, что она окажется живучей, и что идеи чистоты высшей расы до сих пор будут смущать умы.

Русская эмиграция в Европе была крайне разношерстной и представляла собой слепок русского дореволюционного общества, только в изгнании. Обострились несогласия и противоречия: правые яростно осуждали левых (виня их в победе большевиков в России в 1917 году), монархисты в своих журналах писали манифесты против всех, им отвечали эсеры и меньшевики, единая церковь раскололась на три юрисдикции — РПЦ, РПЦЗ и малую часть, временно перешедшую под Вселенский патриархат.

С началом войны разногласия не устранились, но наметился перелом. Враг занял Европу, потом напал на СССР, и против этого общего врага нужно было объединиться. Каждый, кто считал своим долгом совести встать на борьбу с нацизмом, решились на конкретные действия. Политика коллаборационизма Франции и те компромиссы, на которые пошло правительство Петена, были для многих патриотически настроенных французов неприемлемы. Русскими в рядах европейского Сопротивления двигали сложные чувства в борьбе с Гитлером: долг послужить приютившей их стране (ставшей второй родиной), надежда на победу и освобождение России, поражение не только национал-социалистов, но и крах сталинского СССР. Но победа только укрепила Сталина, репрессии и преступления против собственного народа продолжились, и этот вампир в облике Антихриста до сих пор кое-кому внушает надежды на свою «канонизацию». Мечты о канонизации Гитлера немцам в голову не приходят, а если бы пришли, то вызвали бы наверняка шок и экстренное совещание Совбеза ООН.

В 1942 году, перед русскими во Франции встал вопрос, нужно ли создавать отдельный русский «Резистанс» или вступить в ряды французской организации. По многим причинам, которые излагает один из участников «Резистанса» И. А. Кривошеин в «Вестнике участников Сопротивления» (Париж, 1946–1947), идея создания отдельной русской ячейки была отвергнута. Самым главным аргументом было то, что такое формирование затруднило бы конспирацию и в случае «провала» повлекло бы удар по всему русскому делу во Франции.

Борис Вильде, Анатолий Левицкий, Вики Оболенская, Тамара Волконская, мать Мария (Скобцова), отец Димитрий Клепинин… Это только малая часть имен из списка русского «Резистанса», блестяще образованных, православных, любящих Францию и Россию, и мученически принявших смерть. О некоторых из них рассказ впереди, а пока я поведаю о малоизвестной молодежной группе немецкого Сопротивления.

* * *

В Германии в 1943 году была раскрыта организация «Белая роза», ее руководители, Ганс и Софи Шоль, Александр Шморель, Кристоф Пробс, Вилли Граф, Курт Хубер, были казнены.

Софи Шоль, г. Германия, лето 1938

Почему они назвали себя «Белая роза»? В дневниковых записях молодых людей, основавших движение, этому нет четкого объяснения. До сих пор строятся догадки происхождения названия: то ли роман Ф. Достоевского «Братья Карамазовы», где на гроб мальчика была положена белая роза, символ возрождения и вечной жизни, подсказал им его, то ли повесть известного писателя Б. Травена «Белая роза» (1929), в которой он рассказывает о народном движении в Мексике. Нельзя исключить и «Божественную комедию» Данте. Ганс Шоль, его сестра Софи, их друзья и соратники Вилли Граф, Кристоф Пробс, Александр Шморель и профессор Курт Хубер были знатоками поэзии и литературы, и «небесная роза» Данте уже стала однажды символом молодежной группы «Bundisch Jugend» в начале 30-х годов. Членом этой группы был и Ганс Шоль, вплоть до 1933 года, когда пришедшие к власти национал-социалисты ее запретили.

Ганс Шоль, 1941 г.

Кто они, эта группа образованных, увлеченных искусством и любящих жизнь молодых людей? Они вышли не из бедняцкой или пролетарской среды, где классовая борьба горячила кровь, а подпольная и конспиративная жизнь была нормой. Все шестеро членов «Белой розы» — выходцы из буржуазной среды. Они были богаты, их научная и медицинская карьера после окончания университета, очевидно, была бы вполне успешной. Родители сыграли важную роль в их духовном воспитании и формировании политических взглядов. Их объединяли христианские принципы морали и вера в Бога. Ганс и Софи Шоль были протестанты, Вилли Граф — католик, Александр Шморель — православный, Кристоф Пробс был верующим, но некрещеным. Накануне казни он попросил креститься, но ему было в этом отказано (в день казни у него родился третий ребенок).

Кристоф Пробс с сыном Михой, 1942 г.

Об этих героях невозможно говорить коротко, наспех, не хочу и я, рассказывая об их подвиге, невольно скатиться в патриотический газетный пафос. Почти все они вели дневники, писали письма; некоторыми отрывками из них я и хочу поделиться с читателем.

Им было всем чуть за двадцать, но, читая их дневники и письма с русского фронта, поражаешься взрослости суждений, осознанности выбора, глубокой вере, молитве за растерзанную родину, сострадания к униженным. Они сознавали опасность, по их пятам шла смерть, но даже накануне казни они скорее утешали своих друзей и близких, говорили о вечной красоте, мечтали о будущей свободной Германии и молились Богу.

За очень короткий срок им удалось многое. Они нашли помощников и единомышленников как среди профессуры и известных литераторов, так и в студенческой среде. Они сумели написать и распространить десятки тысяч листовок по всей Германии. Они действовали рискованно и, как все или почти все молодые люди, порой безрассудно.

Александр Шморель, 1940 г.

По рассказам знавших их людей все они были ребятами веселыми и обаятельными, а по фотографиям, дошедшим до нас, очень красивыми. В студенческие годы, на медицинском факультете Мюнхенского университета, их свели общие интересы — музыка, литература, политика. С приходом к власти национал-социалистов эти мальчики и девочки быстро повзрослели и с ужасом осознали, в какой страшный мрак окунулась их страна.

Софи Шоль пишет в своем дневнике: «Мы много говорили с нашим отцом. Чаще всего наши беседы проходили во время длинных прогулок. Отец на многое открыл нам глаза. Мы любили Германию, так сильно, что никогда не задавали себе вопросов, «за что и почему» мы любим нашу родину. С приходом Гитлера нас стали учить и объяснять «как и за что» мы должны любить нашу родину. Мы жили как несмышленые зверушки, мы были невинными полевыми цветами, свободно бегущими по небу облаками и легким ветерком ласкающим наши лица, мы обожали музыку и поэзию, зачитывались Гёте и Достоевским, ходили на концерты Генделя и на воскресную мессу, мы молились и читали святого Августина… Но вдруг оказалось, что все это ни к чему. Мы, наши друзья, были такие разные, настолько индивидуальные, в чем, казалось бы, и кроется богатство человеческой личности, и вдруг оказалось, что именно в этом и есть главная опасность для нации, для национальной идеи. Как-то незаметно, нас всех поставили под знамена, мы запели другие песни, нас научили маршировать, ходить строем, не возражать и коллективно думать. К концу тридцатых годов вся Германия была зациклена на шпиономании».

«Скажи отец, — спрашивал Ганс Шоль,— а фюрер знает о существовании концентрационных лагерей? Он знает, как в молодежных отрядах следят за партийной дисциплиной? Знает ли он, что душевнобольных детей увозят из клиник и монастырей в неизвестном направлении? Почему тем, кто освобождается из лагерей, запрещено под страхом смертной казни рассказывать, что они пережили? Почему и как такое правительство и такой вождь смогли укрепиться в нашей стране?»

Отец Ганса и Софи Роберт Шоль был по профессии налоговым советником. В начале 30-х годов он увлекался идеями «великой Германии» и даже вступил в одну из национал-социалистических организаций. Но довольно быстро понял, что политические взгляды и идеи фашизма ему как верующему протестанту совершенно чужды. Он не боялся прямо говорить со своими детьми о том, что происходит с их народом, когда главным становятся богатство и идеология власти. Отец не уходил от ответов и объяснял: «Германия пережила страшные годы бедности, безработицы и унижений. Великая страна практически к началу 30-х годов перестала существовать как великая держава. Фюрер сумел возродить экономику, остановил инфляцию, бедность отступила, люди поверили ему и его партии. Вы родились сразу после Первой мировой войны, вы выросли в бедной стране, но свободной, оглянитесь вокруг, — сегодня нас стали уважать и бояться. Это кое-кому придает уверенность. Но мы не животные, а потому материальное благополучие не может нас сделать счастливыми. С патриотическими песнями на устах и стройными рядами фюрер и его партийцы поведут молодежь на смерть, и вы будете обязаны служить не Господу, а дьяволу. Программа служения и «правильной» любви к родине уже для всех вас прописана. Молодежь призвана под знамена, бить в барабаны, трубить в горн, носить форму, значки, петь патриотические песни. Как детей из сказки о знаменитом гамельнском крысолове, вас заманят в пещеру, где все погибнут…»

«В начале 1942 года мы стали находить в наших почтовых ящиках листовки, — пишет в своем дневнике Инга Шоль (1). — Текст их содержал выдержки проповедей епископа Мюнстерского фон Галена. 12 июля всей Германии стало известно, что орден иезуитов закрыт, а его члены выгнаны из своих обителей с приказом немедленно покинуть провинцию Вестфалию. То же самое постигло и женские обители в Лотарингии и Варте, вплоть до отдаленных границ. В бенедиктинском монастыре святого Иосифа, где обычно находили приют и медицинскую помощь одинокие матери с детьми, был проведен обыск, а вскоре мы узнали, что это место переоборудовано под огромный кинотеатр. «Ненужные, неполезные люди», среди которых много душевнобольных, инвалидов, одиноких стариков, вывозят из больниц в неизвестном направлении, а родственникам сообщается об их внезапной смерти и выдается кучка золы. Мы все больше понимали, что нас хотят перековать душевно, из нас, христиан, хотят сделать другую нацию и свернуть с пути Господа!»

Довольно длинный текст Готфрида Келлера становиться первой листовкой «Белой розы»: «Опустевшая земля проросла бурьяном, народ пребывает в состоянии позора, преступники торжествуют. Слишком поздно мы вспомнили утраченные истины: все добрые люди рассеялись, а имя злым легион…» Эта вольнолюбивая германская поэма XIX века звучит так, будто она написана сегодня. Друзья перепечатывают ее на машинке, рассылают наугад, бросают в почтовые ящики, а уже следующие листовки, размноженные на ротаторах, Александр, Ганс и Вилли в чемоданах развозят по всей Германии. Вскоре к ним подключается Софи Шоль, младшая сестра Ганса (в 1942 году она поступает на биологический факультет, знакомиться с друзьями брата и становится активным членом «Белой розы»).

До отъезда студентов-медиков на Восточный фронт они составили и распространили еще три листовки, а после возвращения в Мюнхен их активная деятельность распространяется уже по всей Германии. Поворотным моментом войны стало поражение вермахта под Сталинградом, оно удвоило силы европейского «Резистанса» (Сопротивления), а «Белая роза» стала продумывать политическую концепцию свободной Германии. Казалось, что победа близка! Но 18 февраля 1943 года, в то время, когда очередные листовки были разбросаны по всему университету, здание оцепляют солдаты, молодых людей арестовывают, увозят в тюрьму, и уже на следующий день их судит знаменитый внесудебный фашистский Народный трибунал.

22 февраля Ганс и Софи Шоль, и Кристоф Пробс были гильотинированы. Александр Шморель и профессор Курт Хубер были арестованы чуть позже и казнены 13 июля, Вилли Граф — 12 октября.

Из воспоминаний сокамерников Софи, Ганса и Александра (2)

«Ты побледнела, твои руки немного дрожали, когда ты в камере перечитывала смертный приговор и, закончив, тихо сказала «Спасибо, Господи!». За что ты благодарила Бога? Наверное, за то, что, несмотря на многочасовые допросы, ты никого не выдала, точно так же держался и твой брат Ганс. Каждый раз, возвращаясь в камеру, он подходил к окну, улыбался и говорил, что «они» так ничего и не узнали. Ты, дорогая Софи, смотрела на «них» своими большими карими глазами, ты была похожа на олененка, которого немного испугал шум в лесу, но который быстро оправился от страха и готов опять прыгнуть в неизвестность, в стихию свободы. Ты вспоминала письма своего брата и Александра Шмореля с русского фронта. Когда к тебе обратился один из следователей и сказал: «Видимо по молодости вы не понимали, что творите беззаконие, выступаете против своей великой нации и против фюрера», — ты побледнела и тихо ответила, что, если выйдешь на волю, то начнешь все с начала и что тебе не за что стыдиться. «А позор и возмездие падет на ваши головы, — сказала ты. — Мы, «Белая роза», не молчим, мы — ваша нечистая совесть! Вы уничтожили 300 000 тысяч польских евреев, для вас это не люди, для вас это скот. Каждого еврейского мальчика в возрасте от 15 до 20 лет вы отправили в концентрационные лагеря и на принудительные работы, а еврейских девушек вы посылаете обслуживать немецкие бордели СС».

«Господи, слава Тебе! У нас хватило мужества и сил все взять на себя. Мы никого не выдали. Возблагодарим Господа за силы, которые он нам дает в борьбе с сатаной. Пусть мы погибнем, но зато у многих немцев откроются наконец глаза. Я люблю Россию, я обожаю свою вторую родину Германию, я хочу помочь освободиться от страшного богоборческого правления. Наши листовки достигли Баварии, Ульма, Штутгарта, Регенсбурга, Зальцбурга и Вены. За такой короткий срок мы сделали много. А нас было так мало», — так незадолго до казни говорил Александр Шморель, для которого, как это ни странно, было чуть ли не счастьем попасть в 1942 году на три месяца на русский фронт, то есть оказаться на земле своих предков. Благодаря отцу немцу, известному врачу, и своей русской няне он хорошо знал историю России.

Вкратце биография А. Шмореля такова. Он появился на свет в 1917 году в Оренбурге. Мать — русская, дед — православный священник. Вскоре мама умерла от тифа, и отец женился вторично, теперь уже на немке. Во время гражданской войны смерть подобралась к их семье совсем близко, и в 1919 году семья бежала в Баварию, в Мюнхен.

В письмах с фронта Александр старался рассказать отцу, как он видит и воспринимает Россию. Он и Ганс Шоль оказались в Гжатске и здесь в медбатальоне, работая санитарами, хороня мертвых, облегчая страдания раненым, они читают Достоевского, Гоголя, Шиллера, Гёте. «Сегодня мы с Гансом были в церкви, — пишет Александр. — Нас окружала толпа молящихся стариков, женщин и детей. Как они молились! Как пели! Удивительно, что за все годы страшной богоборческой власти у этого народа осталась вера. Ее не смогли убить ни репрессии, ни лагеря. Когда кончится война, я вернусь в Россию…»

15 октября 1942 года Ганс Шоль пишет в письме своей младшей сестре Инге: «После войны я обязательно повезу тебя в Россию. Ты полюбишь эту страну так же сильно, как и я». Словно вторя словам этих мальчиков, мать Мария (Скобцова) в лагере смерти Равенсбрюк говорила своим солагерницам: «Если выживу, вернусь в Россию и буду бродить по дорогам».

В дневнике, с которым Ганс никогда не расставался, мы читаем следующие строки: «О, Господь, Создатель наш! Ты сотворил не только прекрасный мир, но и человечество, но сейчас я вижу, как это человечество ужасно, — оно разрушает не только Твое создание, но и уничтожает себя. Лживость людская так глубоко укоренилась, что немцы уже не могут существовать без того, чтобы не убить себя до конца. Мой пессимизм ожесточается изо дня в день, безнадежность отравляет мою душу, я бы хотел освободиться от этого, потому что жить с этим греховно. Сегодня немцы — конченая нация… Помоги нам, Господи, и защити детей Твоих!». И далее: «Я в России, мы с Александром работаем с утра до ночи. Хороним, перевязываем раненых, ездим по селам, где очень много инфекционных больных. Моя душа страдает, она не находит места, я больше не думаю о прекрасном искусстве, ни о Достоевском, ни о Генделе… Я окружен красивейшей природой, березы в своем предсмертном, траурном уборе из прозрачной золотой листвы, на фоне синего неба, трепещут на холодном ветру, они прекрасны, но вот-вот их прихватит морозом, и листья опадут, но воспоминание о красоте останется в нас навсегда. Что останется от нас? Я заметил, что личность — не только у нас, но и здесь в России, — стирается, превращается в чистый гладкий лист».

Содержание и стиль листовок «Белой розы» было необычно. Да, в них, конечно, были слова: «Свобода! Долой Гитлера! Гитлер массовый убийца!», но в основном тексты изобиловали выдержками из классиков литературы, из Священного Писания и Аристотеля. Задача состояла в том, чтобы заставить немецкую интеллигенцию осознать весь ужас, в котором пребывает Германия и Европа, попытаться разбудить ее сознание, воззвать к ее совести. «Студенты! — написано в листовке.— На нас смотрит немецкий народ! По Гёте, у германской нации трагическая суть, ее судьба в какой-то степени подобна судьбе греков и евреев. В настоящее время немецкий народ подобен толпе безвольных трусливых людей, послушных воле любого хозяина, немцы готовы к тому, чтобы их согнали в стадо и подвели к краю бездны. Они уже наполовину в этой пропасти. Но можно лишь надеяться, что это лишь кажется. В результате систематического насилия над совестью каждый человек замкнулся в молчании или обороняется ложью. Мало у кого хватило мужества изобличить зло. Тех, которые дерзнули воззвать к общественности, ждала смерть. Предстоит многое рассказать о судьбе этих героев».

А вот и другая листовка: «Кто ведет подсчет погибшим: Гитлер, Геббельс? Конечно же, ни тот, ни другой. Ежедневно в России погибают тысячи наших людей! Горе постигло дома русских, польских, немецких крестьян, некому утешить плачущих матерей. Гитлер отнял у них самое дорогое, подверг их детей абсурдной смерти и продолжает им нагло лгать. Каждое слово, произносимое Гитлером, есть ложь. Когда он говорит «мир», он думает о войне. Когда, богохульствуя, он ссылается на Всемогущего, он думает о силах зла, о падшем ангеле и о Сатане. Его рот есть зловонная адова пасть, его мощь обращена на погибель».

В одном из последних текстов «Белой розы», приводятся слова поэта XIX века Новалиса, которые и сегодня звучат пророчески: «Лишь бы Европа воскресла, образовалось бы государство из государств, сформировалась бы достоверная политическая наука. Неужели объединившиеся государства должны подчиняться силе иерархии? В Европе будет продолжать литься кровь, покуда нации не осознают своего собственного безумия, покуда народы не вернутся к своим древним алтарям, мирному труду и не восславят мира на недавних полях битв. Религия и только религия может помочь проснуться европейскому сознанию и стать гарантом прав народов, и только тогда на наших землях воссияет новым светом христианство, веротерпимость и мир».

Сегодня мы живем в объединенной Европе, но упаси нас Бог позабыть, какой кровью, какими жертвами выстрадано это объединение.

* * *

В нашей семье сохранились уникальные издания двух выпусков «Вестника участников Сопротивления». Одним из его основателей был Игорь Александрович Кривошеин (3). В одном из сборников он рассказывает и о своем «Резистансе», об аресте, пытках, лагерях Бухенвальд и Дахау и о возвращении в Париж после победы в июне 1945 года. В «Вестнике» приводятся рассказы очевидцев и воспоминания людей, знавших Бориса Вильде (4), Анатолия Левицкого (5), Вики — Веры Оболенской (6), матери Марии (Скобцовой), Ариадны Скрябиной (Сарры Кнут) и других. У многих из них нет могил, они «похоронены в общих гробах», но на знаменитом кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, под Парижем, стараниями русской диаспоры воздвигнут Кенотаф (памятник). На нем выбиты золотом имена русских героев, выгравированы их портреты.

Что же послужило импульсом для этих молодых людей безоговорочно встать на опасный путь Сопротивления? Ведь в оккупированной немцами Франции можно было спокойно существовать при условии, что ты не еврей, коммунист или антифашист. Более того, часть русской эмиграции, поддавшись своим иллюзиям, почти сразу встала на путь сотрудничества с оккупантами. Но были и такие, которые, рискуя своей жизнью и жизнью своих семей, укрывали подпольщиков и евреев, беглых военнопленных, сбитых союзных летчиков, помогали с документами, переводили через границы. Сотни, если не тысячи спасенных людей, сотни спасавших их русских сопротивленцев — имена тех и других исчезли из нашей памяти, остались лишь наиболее яркие из них.

На основании материалов «Вестника», где опубликованы воспоминания очевидцев, я расскажу о двух русских эмигрантах: о блестящем ученом, полиглоте Борисе Вильде и красавице «Вики» Оболенской.

Важно отметить, что первая подпольная организация возникла во Франции в августе 1940 года, как только свастика взметнулась над Парижем. Листовки с призывом «Мы все с генералом де Голлем» уже тогда, в наивысший пик победы нацизма в Европе, расклеивались в телефонных будках, в уборных, на немецких автомобилях, бросались в почтовые ящики. Именно тогда Б. Вильде и А. Левицкий задумали свой первый номер газеты «Национального комитета общественного спасения — Резистанс».

Она увидела свет 15 декабря 1940 года. Через четыре года детище Вильде—Левицкого, ставшее ведущей газетой Сопротивления, публикует статью «Интеллигенция — авангард «Резистанса». Действительно, в эту группу, наподобие немецкой «Белой розы», входили университетская молодежь, ученые, музейные работники, а также крупные писатели: Жан Кассу, Клод Авелин и Пьер Абраам. Общепризнанным вождем этой группы был Борис Вильде, первым его заместителем — Анатолий Левицкий. Кроме печатной и устной пропаганды, которую они вели как в Париже, так и в провинции, Вильде проводил весьма сложную и опасную работу по переправке в неоккупированную зону, а оттуда на испанскую границу добровольцев в армию де Голля. В обвинительном акте Бориса Вильде упоминается еще одно его преступление — «шпионаж», что, по-видимому, относится к двум раздобытым им секретным документам: о строившемся подземном аэродроме и о базе подводных лодок в Сан-Назэре, о существовании которой Лондон узнал именно из этого источника. Многое в этом деле осталось загадочным и по сей день. Главных его героев, которые могли бы пролить свет, уже нет в живых. Известно лишь имя виновника разгрома группы Вильде, крупного немецкого агента, внедрившегося в Национальный комитет общественного спасения, замешанного и в других предательствах.

Борис Вильде

Личность же самого Вильде еще до войны была окутана некоторой таинственностью. В своих воспоминаниях Борис Сосинский пишет: «Борис Вильде шел среди людей, как завоеватель. Он появился в Париже откуда-то из Прибалтики бесстрашным провинциальным русским мальчиком, полным романтических бредней о «подвигах и славе»; как сам Вильде пишет позднее в своих предсмертных тюремных записках, «жадным к жизни и счастливым, несмотря на нищету и мировую скорбь». Его светлые глаза смотрели на мир и людей открытым, полным беззаветной смелости взглядом. Однажды он сказал мне: «Я всегда живу так, как если бы завтра я должен был умереть». Но, может быть, еще больше, чем предсмертный дневник, самые поступки Вильде позволяют догадываться о содержании этой интуиции, приведшей его к высшей жертве. Подпольная жизнь была его родной стихией: собрания заговорщиков, хранение оружия, борьба со слежкой, вечная конспирация… Если бы не его порою ничем не оправданная любовь к риску, не азартная игра со смертью, он мог бы стать руководителем всего французского движения Сопротивления. Вильде и Левицкий посеяли зерна противостояния фашизму. Их журнал, их деятельность, суд над ними и, наконец, их героическая смерть повлияли на многих».

Известный публицист и историк эмиграции В. Варшавский (8) приводит слова Вильде, которые тот пишет в тюрьме: «Я поклялся самому себе сделать из свой жизни игру — забавную, капризную, опасную и трудную…» И далее В. В. говорит: «Вильде не стал ни искателем приключений, ни ницшеанцем, ни новым Ставрогиным, хотя у него было достаточно для этого силы. Обладая ясным умом, огромной волей и железной выносливостью, всегда бесстрашно идя на риск, он мог добиться всего на любом общественном поприще. Он был щедро наделен для этого способностью подчинять людей своему влиянию, орудовать понятиями и словами и еще в большей степени «математическим разумом», необходимым для научных занятий. Учился он с необыкновенной легкостью. После пьяной бессонной ночи садился за научную книгу с головой совершенно ясной. Уже в тюрьме, в течение восьми недель, занимаясь по два, по три часа в день, он выучивает древнегреческий, достаточно, чтобы при помощи словаря разобрать любой текст. Мне пришлось слышать его доклады по самым разнообразным вопросам этнографии, антропологии, языковедения, социального и экономического строя различных исчезнувших и современных цивилизаций, и по тому, с каким вниманием и интересом его слушали седовласые специалисты, я мог судить, что его доклады были не только блестящи по построению и ясности изложения, но основанными на углубленном знании предмета. Вильде было совершенно чуждо самодовольство «умных людей», самоуверенно говорящих о чем угодно. Все мы чувствовали, встречаясь с ним, как под этой поверхностью «умного человека» скрывалось что-то более глубокое — непосредственная, первородная интуиция жизни, неясная и загадочная. О своих талантах и многочисленных занятиях в разных областях он сам очень редко и очень скупо говорил. Однажды на мой вопрос, почему он занимается сразу столькими науками, он, усмехнувшись, ответил: «Единственная наука, меня интересующая, — это наука жизни». Это меня удивило. Я знал, что он не занимается школьной философией и никогда не участвовал в том беспардонном метафизическом остроумничанье, которое, с легкой руки «учеников» Мережковского, буйно цвело на нашем «Монпарнасе». Но, может быть, еще больше, чем предсмертный дневник, самые поступки Вильде позволяют догадываться о содержании интуиции, приведшей его к высшей жертве, вовсе не к ставрогинской, «так сказать, насмешливой» жизни, чего можно, казалось, было ждать от человека, бывшего в молодости, по его собственным словам, «чудовищем».

Об этой жертве чаяла и Вики Оболенская, казненная через гильотину в Германии, и мать Мария (Скобцова), сожженная в печах Равенсбрюка, и многие другие…

В 1922 года совсем юный Вильде становится зачинщиком движения в пользу автономии ливов. Тюрьма, высылка. В Германии, во времена первых успехов расизма, он ведет прокоммунистическую деятельность. Новое тюремное заключение. Очутившись во Франции, он мечтает присоединиться к испанским республиканцам. Но женитьба и увлечение научной работой в Музее человека, как будто дают новое направление его жизни, уводят его от беспокойных, романтически-революционных порывов юношеских лет. Начинается война. С первых же дней Вильде на фронте. Томится от бездействия месяцев drole de guerre («странной войны») Хлопочет о зачислении в экспедиционный корпус в Норвегию. В 1940 году, после разгрома французской армии, бежит из плена и, уже через несколько недель по возвращении в Париж начинает движение борьбы против немецких оккупантов, движение, которому он первый дает имя Re 2 sistance.

Все это говорит о том, что в действительности это был один из тех постоянно являвшихся в истории русского общества беспокойных, волевых и смелых людей, которых влечет какая-то сила туда, где идет борьба против угнетения и несправедливости, — будь то революционное движение, война за освобождение славян или Трансвааль. Этими людьми, в сущности, двигает та же, видимо, питаемая глубокими течениями народной жизни русская идея, которая нашла свое выражение в творчестве великих русских писателей и мыслителей. Их не останавливают ни страх пыток, тюрьмы и казни, наоборот — они как бы ищут смерти, дабы положить себя «за други своя».

Трагическая развязка повести жизни Вильде — смерть под пулями немецких палачей. Его духовный облик, как и его героическая смерть, говорит о том, что был он из этих людей, о которых классик сказал: «А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой». Впрочем, люди близко его знавшие, уже и раньше могли об этом догадываться. Появляясь на Монпарнасе, только как случайный гость, он становится одним из самых деятельных участников антитоталитарного кружка, основанного Ильей Исидоровичем Бунаковым-Фондаминским (7) в 1938 году как бы в предчувствии грядущих событий. Это был кружок почти тайный, негласный, в него были приняты единицы. Сам Илья Исидорович называл его «орденом» (В. Варшавский).

Чем занимались в этом кружке, в чем была его цель? На собраниях здесь читались и обсуждались доклады по политическим и социальным вопросам. Но это не был политический кружок в тесном смысле слова. В него входили люди разных взглядов и разных миросозерцаний. Общим было только одно: желание служить идеалу правды, сияющему, как самая яркая звезда на восходящем небе России. Собственно в рассказе об этой звезде было все содержание того предания об ордене русской интеллигенции, которое И. И. Фондаминский старался передать нам, эмигрантским сыновьям.

Когда наступили дни испытания, почти все участники этого кружка доказали на деле, что все эти разговоры не были для них только прекраснодушной болтовней: погибли в Германии сам И. И. Фондаминский и мать Мария (Скобцова) и отец Димитрий Клепинин; расстрелян немцами Б. Вильде. Рискуя не только своей головой, но и жизнью своих жен и детей, принимают героическое участие в борьбе с врагами России и всего человечества В. Алексинский, В. Андреев, Б. Сосинский, А. Угримов, И. Кривошеин.

«Ни один из членов кружка не стал коллаборантом. Теперь нам кажется естественным, что именно в этом кружке Б. Вильде должен был стать одним из самых главных деятелей. Но тогда мы еще сомневались. Нам казалось, он слишком ценит удовольствия, слишком увлечен своей научной карьерой. Однажды в ресторане, когда после плотного обеда он с несколько детской важностью с наслаждением закурил толстую сигару, я подумал: нет, он слишком любит жизнь. Не выдержав, я спросил тогда, как он относится к нашему кружку и к тому, ради чего мы его затеяли. Он посмотрел на дым своей сигары, потом слегка удивленно на меня и с наивностью, всегда в нем появлявшейся, когда он был совершенно серьезен, сказал: «Главная цель моей жизни — это Резистанс». (В. Варшавский)

Мой тесть И. А. Кривошеин, хорошо знавший Б. Вильде, говорил мне, что он был последователен до конца. На суде, когда немецкий обвинитель сообщает ему о своем решении требовать для него смертной казни, Вильде записывает: «Быть расстрелянным — это в некотором роде логическая развязка моей жизни». В предварительной речи председатель суда не может не сказать о факте, который, видимо, его удивляет и вызывает восторг: «Вильде нашел в себе моральную силу, будучи в тюрьме и наверняка догадываясь о смертном приговоре, после японского изучить санскритский язык». Последние слова приговоренного: «Я иду на смерть с высоко поднятой головой: я ничего не сказал при допросе», — были как две капли воды похожи на слова юных Ганса и Софи Шоль из «Белой розы». А через два года казненная в тюрьме Plotzensee в Берлине 4 августа 1944, Вики Оболенская добавит: «Председатель, наверное, заметил, что за все эти одиннадцать месяцев я не произнесла ни одного слова правды, но это нагромождение лжи имело единственную цель: покрыть товарищей, до которых вы никогда не доберетесь».

Подпольная деятельность, железная воля, дисциплина, опасность, риск, казнь… Прошли десятилетия, и для нас, живущих сегодня, кажется, что за этим образом скрывается не человек, а некий абстрактный бездушный герой, на манер киношного Джеймса Бонда или Штирлица. Но не нужны никакие слова (они будут звучать банально), не нужны подробности биографии Вильде и длинный список его подвигов (все покажется холодным и архивным), по сравнению с его предсмертным письмом к жене:

«Простите, что я обманул Вас: когда я спустился, чтобы еще раз поцеловать Вас, я знал уже, что это будет сегодня. Сказать правду, я горжусь своей ложью: Вы могли убедиться, что я не дрожал, а улыбался, как всегда. Да, я с улыбкой встречаю смерть, как некое новое приключение, с известным сожалением, но без раскаяния и страха. Я так уже утвердился на этом пути смерти, что возвращение к жизни мне представляется очень трудным, пожалуй, даже невозможным. Моя дорогая, думайте обо мне, как о живом, а не как мертвом. Я не боюсь за Вас. Наступит день, когда Вы более не будете нуждаться во мне — ни в моих письмах, ни в воспоминании обо мне. В этот день Вы соединитесь со мной в вечности, в подлинной любви. До этого дня мое духовное присутствие, единственно подлинно реальное, будет всегда с Вами неразлучно.

Вы знаете, как я люблю Ваших родителей — они мне стали родными. Благодаря таким французам, как они, я узнал и полюбил Францию. Пусть моя смерть будет для них скорей предметом гордости, чем скорби. Постарайтесь смягчить известие о моей смерти моей матери и сестре. Я часто вспоминал о них и о моем детстве. Передайте всем друзьям мою благодарность и мою любовь… Моя дорогая, я уношу с собой воспоминание о Вашей улыбке. Постарайтесь улыбаться, когда Вы получите это письмо, как улыбаюсь я в то время, как пишу его (я только что взглянул в зеркало и увидел в нем свое обычное лицо). Мне припоминается четверостишие, которое я сочинил несколько недель тому назад:

Comme toujours impassible
Et courageux inutilement,,br />
Je servirai de cible
Aux douze fusils allemands1.

Да, по правде, в моем мужестве нет большой заслуги. Смерть для меня есть лишь осуществление великой любви, вступление в подлинную реальность. На земле возможностью такой реализации были для меня Вы. Гордитесь этим. Сохраните, как последнее воспоминание, мое обручальное кольцо.

Умереть совершенно здоровым, с ясным рассудком, в полном обладании всеми своими духовными способностями, — бесспорно, такой конец более по мне, разве это не лучше, чем пасть внезапно на поле сражения или же медленно угаснуть от мучительной болезни. Я думаю, это все, что я могу сказать. К тому же скоро пора! Я видел некоторых моих товарищей: они бодры. Это меня радует.

Бесконечная нежность поднимается к Вам из глубины моей души. Не будем жалеть о нашем бедном счастье, — это так ничтожно в сравнении с нашей радостью. Как все ясно! Вечное солнце любви всходит из бездны смерти… Я готов, я иду! Я покидаю Вас, чтобы встретить Вас снова в вечности. Я благословляю жизнь за дары, которыми она меня осыпала… Ваш Б. В.

Понедельник, 23-е февраля 1942 года».

* * *

Подпольное имя «Вики» на самом деле Вера Оболенская. Она любила танцевать, все схватывала на лету, много читала и очень любила Францию, свою вторую родину. Хотя вся жизнь ее прошла в Париже, она сохранила прекрасный русский язык и была к тому же добрым, глубоко верующим человеком. Столь же горячо она любила Россию. Тем, кто знал Вики, до того как Гитлер напал на СССР и потом подмял под себя Европу, помнили ее скорее светской, немного сумбурной девушкой. Но после ее смерти знавшие говорили, что легкомысленность ее была чисто внешней, а на самом деле она была сильным и благородным человеком.

Решение ее пойти в «Резистанс» было тесно связано с христианскими ценностями добра и зла, она отвергала насилие а потому ее слова: «Нельзя, исповедуя Христа и понимая сущность Его заветов,— братство людей в Духе Святом, — примириться с религией отбора людей по крови», — эта фраза была естественным ответом Вики на заявления Гитлера о расовой дискриминации.

Прилетев в Лондон из Бордо 17 июня 1940 года, генерал де Голль обратился к своим соотечественникам со следующими словами: «Франция проиграла сражение, но не проиграла войну. Пусть люди во главе правительства, поддавшись панике и позабыв о чести, капитулировали и отдали страну в рабство, но еще ничто не потеряно!». Призывая каждого француза, где бы он не находился, присоединиться к его действиям де Голль закончил свое выступление: «Наша страна в смертельной опасности. Будем же все бороться, чтобы спасти ее. Vive la France!». Слова де Голля стали для Вики определяющими. Довольно скоро она нашла союзников среди французов, для которых расовая доктрина национал-социалистов была столь же неприемлема. Эти люди, с которыми свела ее судьба летом 1940 года, были ей близки и понятны. Подпольная организация «Reseau OCM», во главе которой стоял Жак Артюис, объединяла людей правого толка, далеких от коммунистистических идей. Сам Жак Артюис до войны был успешным предпринимателем, состоял в правой партии и писал трактаты о перспективах экономического развитии Франции. Более того — он мечтал после войны создать Соединенные Штаты Европы. Он был патриотом своей страны, был врагом нацизма, но никак не врагом германского народа. После оккупации его чувство долга за униженную родину нашло отклик в сердцах единомышленников; так родилась подпольная группа ОСМ. Ничего нет странного в том, что эти настроения целиком перекликались с патриотическими настроениями русского белого офицерства из окружения Вики Оболенской. ОСМ доставляла в Лондон военные сведения о немецких передвижениях, набирала и группировала партизан для восстания в день высадки союзников и формировала будущий гражданский аппарат власти генерала де Голля. Вики была не только секретарем Жака Артюиса, но и активной связной вплоть до его ареста в 1941 году. Разгром ОСМ не остановил Вики, и она продолжила свою подпольную деятельность как агент связи между Центром и другими организациями.

Софья Носович, близкий друг и соратник Вики по Сопротивлению, пишет: «Ею была снята квартира на rue Cassete, где она хранила архивы ОСМ, принимала ответственных работников нашего движения, переписывала на машинке все приказы и тайные донесения в Лондон, снимала копии планов, схем мест высадки парашютистов и снабжения оружием. Работала она толково, быстро, весело и без отдыха с раннего утра до позднего вечера; никогда не шифровала и не записывала ни одного имени, ни клички, ни номеров телефонов, не говоря уже об адресах. Эта невероятная память делала ее идеальным агентом и прекрасным секретарем. Как-то раз в метро Вики попала в облаву; при ней был чемодан, набитый планами и секретными документами. На вопрос полицейского, что в чемодане, она с веселой усмешкой ответила: «Mais une bombe, monsieur!» (конечно же, бомба!) — тот рассмеялся и пропустил ее.

Арестована она была у меня на рю Сен-Флорэнтин утром 17 декабря 1943 года. Она зашла на минутку передать мне некоторые сведения и не очень важные документы. Накануне был арестован мой ближайший сотрудник по работе, он не выдержал допроса и дал мой адрес. В 11 часов утра раздался стук в дверь, я пошла открывать и увидела перед собой револьвер, немца и трех французских милиционеров. Выход из моей комнаты был один; бегство Вики, уничтожение документов были немыслимы. Арест сопровождался, как всегда, грубостью, нелепыми угрозами о немедленном расстреле, окриками с неизменной игрой револьверами. Забавна была реакция гестаповца, который при виде удостоверения личности Вики завопил по-немецки и по-французски: «eine echte Prinzessin!» — «une vraie princesse!» (настоящая княгиня!). Найденные в ее сумке документы тоже порадовали его. Вики отвечала ему спокойно и с достоинством. Все это продолжалось недолго. Скованные одной парой наручников, мы спустились во двор, подняв руки над головой, чтобы предупредить друзей, живущих в этом доме о нашем аресте. Никогда не забуду, как Вики, с веселой усмешкой тихонько напела мне: «Сегодня нитью тонкою связала нас судьба»… Повезли нас на avenue du General Dubail в маленький особняк, где сразу же устроили очную ставку с моим товарищем по работе. Мы с Вики никогда не осуждали его, зная всю его храбрость и великолепную работу в «Резистанс». Дюбаль, его кличка, опознал меня и отказался oт Вики, что позволило ей при допросе скрыть и отрицать очень многое. Первой допрашивали меня. Допрос этот прошел гладко, но ночью меня потащили наверх в ванную, и озверелый нацист долго бил меня по лицу. Не могу сказать, сколько времени все это продолжалось. Не успела я вернуться в комнату, где меня ждала Вики, и прилечь рядом с ней, как нацист опять ворвался к нам, и все началось сначала. Слава Богу, мне удалось промолчать и никого не выдать. Вики лежала, закрыв лицо руками. Наконец, он ушел, обещав нам мучительную смерть. Вики, со слезами на глазах, перекрестила меня: «Ну, теперь моя очередь, ты отбыла свое»,— сказала она.

В гестапо их пытали еще два дня, нацисты устали и в бессилии кричали: «Вы все голлисты и коммунисты, так вам и надо!», а Вики ответила: «Если вы все так настроены против коммунистов, то почему бы вам не повоевать с ними на Восточном фронте?». Один из них усмехнулся и, играя наручниками, сказал: «Нет, лично я ненавижу войну, а здесь хороший спорт». Потом их перевели в знаменитую тюрьму Фрэн, где допросы продолжились. Их посадили в разные камеры, и после гестапо тюрьма показалась тихим приютом. Вики сразу вошла в тон тюрьмы. Она попала в интернациональную камеру: француженка, итальянка, австриячка — все политические, все молодые веселые женщины. Она усовершенствовала свой немецкий с австрийкой, давала уроки русского языка итальянке, импровизировала стихи, утешала. Удивительно, что точно так же, словно по сценарию, вела себя в лагере смерти Равенсбрюк мать Мария (Скобцова): она собирала вокруг себя женщин, рассказывала им о России, читала свои стихи. Но это была внешняя жизнь — те, кто помнит и Вики, и монахиню Марию, рассказывали, что параллельно протекала другая жизнь, полная беспокойства о родных и о предстоящих допросах. А вдруг не выдержишь пыток, шантажа и проговоришься? На допросах гестапо особенно упирало на эмигрантское прошлое Вики и всячески уговаривали отколоться от коммунистов. Но Вики объяснила им, что совершенно не разделяет взглядов большевиков и что ее цель совсем в другом: «Я русская, выросла во Франции; не хочу изменять ни своей родине, ни стране, приютившей меня». На их антисемитскую пропаганду она отвечала: «Я верующая христианка и поэтому не могу быть антисемиткой». Как только допрос подходил вплотную к именам, к ее работе, сотрудникам, адресам и т. д., тут Вики отрицала все и путала их, как могла. Ничего они от нее не узнали и создалось впечатление, что они ей поверили. Но 28 марта ее выводят под конвоем из тюрьмы, запихивают в грузовик, до отказа наполненный знакомыми ей людьми. Увидев их, она понимает, что напрасен был ее труд оградить оставшихся на свободе товарищей, спасти дальнейшую деятельность «Reseau». Напрасна была ее сплошь выдуманная история о несуществующем «Жераре», на которого немцы после ее показаний завели дело… Все были арестованы! Гораздо позже стало известно имя предателя: он покончил с собой, оставив жену и четырех маленьких детей…

Вечером их привезли в город Аррас, где было сосредоточено все их подпольное дело. Там и начались главные допросы Вики. Ее допрашивали на протяжении четырнадцати дней, с утра до вечера, и, несмотря ни на какие угрозы, она исполнила свой долг до конца. Военный следователь прозвал ее Prinzessin Ich-Weiss-Nicht (княгиня Ничего-не-знаю).

На одном из допросов дело дошло до денег — ее спрашивали о размере сумм, проходивших через ее руки. «Миллион, а иногда два», — ответила она, поняв по предыдущим допросам, что это им известно. «Вы никогда ничего не взяли для себя из этих сумм?» — спросил ее немец. «Вы спрашиваете у меня глупости! — ответила Вики по-немецки. — Вы понимаете, глупости!» — и следователь замолчал. Каждый раз после многочасовых допросов она возвращалась в камеру, изнемогая от усталости, но и тут она не теряла самообладания, оставалась доброй, услужливой, делилась со всеми, чем могла. До объявления ей смертного приговора она сидела в общей камере, и у всех соседельцев Вики оставляла о себе самую светлую память.

Мемориальная доска Вики Оболенской, Париж

Ее приговорил к смерти военный суд в Аррасе. Обвинение: «Шпионаж. Никаких смягчающих вину обстоятельств». Решение было принято заранее. Председатель объявил смертный приговор и спросил о последнем желании. Вики просила разрешения написать матери — отказали. О муже она не смела и говорить, чтобы не подвести его: ведь на всех допросах она играла роль равнодушной жены. Затем ее перевезли в Париж, и 13 июня Софья Носович и Вики под охраной, в наручниках, оказались в автомобиле, который промчал их на огромной скорости до Восточного вокзала. Их посадили в поезд Париж—Берлин, и через сутки они оказались в берлинской тюрьме Альт-Моабит. Их рассадили в разные камеры, на режим приговоренных к смерти: кандалы круглые сутки и постоянно зажженный ночью свет. Судьба им помогла: камеры находились одна над другой, и они общались перестукиванием по азбуке Морзе. Так в одну из бессонных ночей Вики «простучала» подруге: «Я поставила перед собой цель: по окончании войны ехать в Россию и работать там для родины». Вики всюду заводила друзей и здесь в своей последней тюрьме, где были сосредоточены все немецкие и иностранные смертницы, к ней прониклась немка надзиратель (сама же арестантка). Рискуя, она тихонько приносила ей хлеб с маргарином, газеты; закрывая шторы на ночь, шептала ей последние новости, подбадривала… Тюрьма эта пострадала от английских бомбардировок и пожаров, и многим арестованным удалось бежать из нее, и во избежание этого всех запирали вместе в подвальную камеру.

«Первую тревогу мы провели вместе с немками, приговоренными к смерти, — вспоминает Софья Носович. — Камера была переполнена ими, сколько их там было, сказать трудно. Когда надзирательница открыла дверь, мы увидали фигуры сидящих на полу женщин, закутанных в одеяла. Тихо позвякивали цепи на их руках. Они мало говорили, неохотно отвечали на вопросы. Мы так и не узнали, за что были приговорены к смерти эти несчастные женщины. Казнили их по несколько сразу. Днем, после обеда, уводили их в черный подвал, где они ждали до глубокой ночи часа смерти. Часто выли они, как звери. Вся тюрьма затихала в ужасе, прислушиваясь к их крику смертной тоски. С нами вместе поместили одну советскую молодую девушку, докторшу по профессии. Более очаровательного внешнего и внутреннего облика трудно было себе представить. Ее приговорили к смерти в Берлине за пропаганду против войны и за связь с немецкими коммунистами. Тихая, скромная, она мало говорила о себе. Рассказывала главным образом о России. Нас поражала она своей спокойной уверенностью, как она говорила: «В необходимость жертвы своего поколения для благополучия и счастья будущего». Она ничего не скрывала, говорила о тяжелой жизни в СССР, о всех лишениях, о суровом коммунистическом режиме, о том что всю ее семью расстрелял Ежов. А потом прибавляла: «Так нужно, это тяжело, грустно, но необходимо, вот увидите, после войны все изменится». Встреча с ней еще более укрепило желание Вики ехать на родину. Они сговорились непременно встретиться там, но обе погибли в Берлине. Сперва — Вики, а потом — она».

Накануне казни, во время прогулки Софья и Вики были вместе. Неожиданно ее вызвала смотрительница. О чем был разговор? Вики удалось шепнуть Носович: «Меня спрашивали, хорошо ли я знаю немецкий, видимо, хотят предложить переводить, сказали, что повезут за город, в дальний лагерь…» Их разводят по камерам, проходят сутки, опять налет английской авиации, всех сгоняют в подвал… Но — Вики нет. И тут Носович понимает, что Вики ей солгала, что история с переводом — ложь.

«Да, ее отвезли, но не в дальний лагерь, а на расстрел, — пишет Софья Носович. — Теперь я знаю, что нашла она в себе нечеловеческие силы, идя на ужас казни, думать о нас, оставшихся, обо мне, о своем друге по заключению. Ведь смертницам читают приговор заранее. Знала она, куда шла…»

В копии документа помечен день смерти Веры Оболенской: 4 августа 1944 года. Она была не повешена и не расстреляна. Она была обезглавлена.

Литература

1. Inga Scholl. La rose blanche. Six allemands contre le nazisme. Les editions de minuit, Paris, 2008.

2. Hans et Sophie Scholl. Lettres et carnets. Tallandier. Paris, 2008.

3. Игорь Александрович Кривошеин (1899–1987) родился в Петербурге. Третий из пяти сыновей А. В. Кривошеина. Штабс-капитан лейб-гвардии конной артиллерии в армии генерала П. Н. Врангеля. Окончил Сорбонну, инженер. Узник нацистских (Бухенвальд, Дахау) и советских концлагерей, участник движения Сопротивления. В период с 1939 по 1941 годы активно помогал матери Марии (Скобцовой). Награжден медалью Сопротивления. Скончался в Париже. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

4. Борис Вильде (1908–1942) — русский, принявший французское гражданство; окончил историко-филологический факультет и Этнографический институт. Работал при европейском отделе Музея человека, совершил две научные командировки в Эстонию и Финляндию. Был мобилизован в  1939–1940 годах. Во время оккупации был судим по делу «Resistance» и расстрелян на холме под Парижем Mont — Valerien 23 февраля 1942 года. Посмертно генерал Де Голь наградил его медалью Сопротивления.

5. Анатолий Левицкий (1901–1942) — русский, принявший французское гражданство, окончил историко-филологический факультет и Этнологический институт, заведующий одним из отделов Музея человека. Был одним из самых деятельных организаторов этого музея, известен своими трудами о шаманизме. Мобилизован в  1939–1940 годах. Во время оккупации был судим по делу «Resistance» и расстрелян на Mon — Valerien 23 февраля 1942 года. Генерал Де Голь наградил его медалью Сопротивления. «ЛЕВИЦКИЙ. Выдающийся молодой ученый, с самого начала оккупации в 1940 году принял активное участие в подпольном Сопротивлении. Арестован гестапо, держал себя перед немцами с исключительным достоинством и храбростью, вызывающим восхищение. Алжир, 3 ноября 1943 года» (текст, выбитый на памятной доске в Музее человека в Париже).

6. «Вики» — Вера Аполлоновна Оболенская (урожд. Макарова) — родилась в Москве 4 июня 1911 года. Казнена в тюрьме «Plotzensee» в Берлине 4 августа 1944 года. Посмертно награждена орденом Почетного легиона, военным Крестом с пальмовыми ветвями и медалью Сопротивления. Выписка из приказа: «Младший лейтенант F. F. I., основательница, главный секретарь О. С. М.— участница Сопротивления с 1940 года. Будучи арестована, вывезена в Германию и гильотинирована в Берлине, явила собой всем прекрасный пример преданности Франции и героизма в борьбе с гитлеризмом» (подписи: «Бидо и Мишле»). Из приказа фельдмаршала Монтгомери: «Этим приказом я хочу запечатлеть мое восхищение перед услугами, оказанными Верой Оболенской, которая в качестве добровольца Объединенных наций отдала свою жизнь, дабы Европа снова могла стать свободной». 6 мая 1946 года.

7. Илья Исидорович Фондаминский (Фундаминский) (литературный псевдоним: Бунаков (1880–1942). Историк, публицист, редактор. Редактор журнала «Современные записки». Один из организаторов Лиги православной культуры (1930). Оказывал благотворительную помощь многим русским эмигрантам во Франции. Перед приходом в Париж фашистов отказался покинуть Францию и погиб в немецком концлагере 19 ноября 1942 года, приняв крещение незадолго до смерти. Канонизирован Константинопольским патриархатом в 2004 году, причислен к лику святых.

8. Варшавский Владимир Сергеевич (1906–1978). Родился в 1906 году в Москве. Сын известного журналиста. Эмигрировал в 1920 году. Учился в Чехии и в Париже. Участвовал во Второй мировой войне. Писатель и журналист. В 1950 году переехал в США, где проживал до 1968 года. Работал в Соединенных Штатах и в Германии. Скончался 23 февраля 1978 года в Женеве. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

***

Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите все о печальном,
Думаете о смерти,
Никого не любите
И презираете свою красоту,-
Что же? Разве я обижу вас?

О, нет! Ведь я не насильник,
Не обманщик и не гордец,
Хотя много знаю,
Слишком много думаю с детства
И слишком занят собой.
Ведь я — сочинитель,
Человек, называющий все по имени,
Отнимающий аромат у живого цветка.

Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Все же я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные я нерифмованные
Речи о земле и о небе.
Право, я буду рад за вас,
Так как — только влюбленный
Имеет право на звание человека.

(Александр Блок)

Я с детства люблю эти стихи, но почему-то никогда не задумывался над тем, кто стоит за ними. Почему-то никогда не появлялось у меня мысли о том, что вот была же реальная пятнадцатилетняя девочка с именем, с судьбой… И быть может, я никогда и не подумал бы об этом, если бы однажды в мой редакционный кабинет не вошел высокий, оживленный человек, известный участник французского Сопротивления, испытавший на себе режим застенков гестапо и концлагеря в Бухенвальде, — Игорь Александрович Кривошеин. Он положил передо мной книги, выпущенные в Париже тотчас же после войны, письма и рукописи, и я узнал об одной из удивительных и почему-то до сих пор почти неизвестных у нас судеб.

На заре века, в 1908 году, в похожий на долгие-долгие сумерки зимний день петербургская гимназистка Лиза Пиленко пошла к Александру Блоку. Она долго-долго стояла перед окнами его дома на Галерной улице, потом решилась, позвонила…

Лизе Пиленко было пятнадцать лет. Она родилась и выросла на юге, у Черного моря, любила солнце. Все ей казалось рыжим в Петербурге: рыжий туман, рыжий снег — никогда-никогда нет солнца. Часами неприкаянно она бродила по далеким безлюдным окраинам и в ту первую петербургскую осень и зиму чувствовала тоску, о которой говорила сама через много лет, испытав больше, чем, казалось бы, может испытать человек, что именно та полудетская тоска была самой острой в ее жизни.

А тосковала она не только по югу. Она тосковала по Человеку — по тому великодушному и строгому, с мудрым сердцем, кто откроет ей, в чем же смысл жизни. В семье — уныло, в гимназии- тошно, на улицах — одиноко… А ей хотелось не только солнца и моря — хотелось напряженной, осмысленной жизни, подвига, может быть, гибели в борьбе с неправдой, которая окружала ее, как этот рыжий туман, этот рыжий снег…

Однажды на литературном вечере в каком-то окраинном реальном училище она увидела, услышала Блока. Человек с неподвижным безразличным красивым лицом, будто бы высеченным из камня, медленно, устало читал стихи. В них были рыжий туман, рыжий снег, городское удушье — была бессмысленность мира и отчаянный вызов этой бессмысленности. Эти стихи пели в ней самой. «Убей меня, как я убил когда-то близких мне! Я всех забыл, кого любил, я сердце вьюгой закрутил…» И она чувствовала восторг, тоже, может быть, самый острый за всю жизнь,- она в небывалом мире. Этот человек, только он поможет ей победить тоску.

Первый раз она не застала Блока дома. Пошла во второй — тоже не застала. В третий — решила отчаянно: дождусь!

Ее ввели в маленький кабинет с огромным портретом Менделеева, с письменным столом, на котором почти ничего не стояло, — образцовый порядок в комнате невольно наводил на мысли, что в ней живет не поэт, а ученый.

Она ждала долго, и вот шаги, разговор в передней, входит Блок в черной широкой блузе с отложным воротником, очень тихий, очень застенчивый. Он молчит, ждет, и она, собравшись с духом, говорит ему обо всем сразу — о рыжем тумане и снеге, о тоске, о бессмысленности мира.

Блок слушает внимательно, даже почтительно, будто бы перед ним не пятнадцатилетняя девочка, а такой же взрослый, мучающийся большими вопросами человек.

Он точно не замечает ее возраста, и это запоминается на всю жизнь.

Они говорили долго, стемнело за окнами, и это первый петербургский вечер, когда ей было хорошо. Она не чувствовала большой тоски, потому что Блока ей стало жаль сильнее, чем себя. И она начала осторожно, бережно его утешать…

Через неделю она получила письмо в необычном ярко-синем конверте. Это были стихи: «Когда вы стоите на моем пути, такая живая, такая красивая…»

Петербургскую девочку ожидала большая сложная жизнь. Она вышла замуж, стала на короткое время известна как молодая поэтесса Кузьмина-Караваева, ушла от мужа, убежала на юг, к морю и солнцу, жила суровой жизнью в рабочем поселке и там, ошеломленная волною людей, бежавших от революции, закружилась в этой волне, очнулась по ту сторону Черного моря, в эмиграции, в беспросветной нищете и одиночестве.

Перед второй мировой войной в Париже заговорили о матери Марии. Это была странная монахиня, может быть, самая странная из когда-либо существовавших монахинь. Она умела столярничать, плотничать, малярничать, шить, вышивать, писать иконы, мыть полы, стряпать, стучать на машинке, набивать тюфяки, доить коров, полоть огород. Она любила физический труд, ей были неприятны белоручки, она ненавидела комфорт — материальный и духовный,- могла по суткам не есть, не спать, отрицала усталость, любила опасность. Она вела жизнь суровую, деятельную: начала с того, что открыла на деньги, собранные по Парижу, небольшое общежитие и столовую для безработных на улице Вилла де Сакс, а кончила тем, что на собственный страх и риск сняла большой дом на улице Лурмель, 77, который стал родным для сотен и тысяч обездоленных, голодающих, одиноких во французской столице. Она объезжала туберкулезные больницы, психиатрические лечебницы, различные госпитали. Она сама мыла полы, красила стены на улице Лурмель, 77… И ей казалось, что и этого мало, что она должна отдавать себя людям еще больше, еще полнее. И только одна была у нее слабость — стихи; она писала их сама, читала часто Блока. «…Я всех забыл, кого любил, я сердце вьюгой закрутил». Она ничего не забыла и, может быть, так мало спала потому, что много думала о России. А судьба била эту женщину безжалостно. Летом 1935 года ее дочь Гаяна, убежденная коммунистка, не мыслившая себе жизни без России, вернулась на Родину, в этом ей помог Алексей Толстой, который в том году был в Париже на I Международном конгрессе писателей в защиту культуры. В Москве Гаяна умерла от дизентерии меньше чем через два года.

Когда гитлеровские войска вторглись в Бельгию, Голландию, мать Мария решила идти пешком на восток. «Лучше погибнуть по пути в Россию, чем остаться в покоренном Париже».

"Хочу на Волгу, в Сибирь, к русским людям",- говорила она.

Но, собираясь в дорогу, она не забывала о тех, кто был рядом, кормила голодающих. Ее часто видели на Центральном парижском рынке: в разорванной, пыльной рясе, в стоптанных мужских сапогах, она таскала на плечах тяжелые мешки с овощами.

События развивались быстрее, чем ожидали, — мать Мария оказалась в покоренном фашистском Париже. Дом на Лурмель, 77, стал одним из штабов Сопротивления. Те обездоленные, голодные, обиженные жизнью, которым она деятельно сострадала,- они были опасной силой для фашистов. И высокая, статная, лёгкая, уже стареющая женщина с круглым добрым лицом в черном апостольнике еще раз увидела смысл жизни в том, чтобы добро стало делом, на этот раз рискованным, пахнущим порохом и застенком, — ушла с головой в подпольную работу.

Лурмельский комитет был важным центром антифашистской деятельности в Париже. Он передавал посылки, деньги, подложные документы заключенным, устраивал побеги, ловил по радио и распространял советские новости. В доме на Лурмель, 77, скрывались коммунисты, русские, евреи. В 1942 году в нем жили двое бежавших из плена советских солдат. Душой лурмельского комитета была мать Мария.

В феврале 1943 года ее вместе с сыном Юрой арестовало гестапо. Восемнадцатилетнего Юру отправили в Бухенвальд, где он погиб через несколько месяцев. Ее — в Равенсбрюк…

В одной из парижских газет еще до окончания войны, 4 мая 1945 года, появилась заметка: «Две французские коммунистки из департамента Нор, репатриированные из Равенсбрюкского лагеря, рассказывают: «В нашем блоке была русская монахиня мать Мария. Это была необыкновенная женщина…»

Существует несколько версий ее гибели, каждая из которых похожа на легенду. По одной из них, самой распространенной, 31 марта 1945 года, когда освобождение было уже близко, мать Мария пошла в газовую камеру вместо отобранной фашистами советской девушки. Она обменялась с ней курткой и номером, немногословно объяснив: «Я уже стара, а у тебя вся жизнь…»

Было ли так в действительности? Несколько месяцев после разговоров с Игорем Александровичем Кривошеиным я искал бывших узниц Равенобрюка, писал письма, читал ответы, беседовал с ними. Была у меня даже наивная надежда — найти ту спасенную ею девушку… Но, несмотря на все старания, мне не удалось отыскать очевидцев самого последнего часа матери Марии, зато я узнал много удивительного об этой необыкновенной женщине. В условиях, дьявольски рассчитанных на то, чтобы человек переставал быть человеком, она не утратила чудеснейшего человеческого дара — дара мыслить. И когда одна женщина горько пожаловалась ей, что уже ничего не чувствует и даже сама мысль закоченела, мать Мария воскликнула: «Нет, нет, только непрестанно думайте, в борьбе с сомнениями думайте, шире, глубже. Не снижайте мысль…»

Я не помню, чтобы кто-либо в Дантовом аду говорил это потрясающее по мужеству, великолепно-человеческое: «Не снижайте мысль».

И она мыслила: о рыжем тумане, сгустившемся над Европой, о борьбе великого смысла человеческого бытия с жестокой бессмыслицей, идущей из глубин тысячелетий, когда «наше» первый раз стало «моим». Она ведь любила эти блоковские строки, эту мечту о будущем: «И все уж не мое, а наше, и с миром утвердилась связь».

О Блоке она думала, конечно, все время. Там, где люди иногда забывают даже собственное имя, она читала наизусть его стихи. Особенно часто: «Ветер, ветер на всем божьем свете…»

Чем больше я узнавал об этой женщине, тем сильнее хотелось мне постоять у дома, в котором она тогда ждала Блока. Я поехал в Ленинград и нашел этот дом. Был такой же, похожий на долгие-долгие сумерки, серый туманный зимний день, как и почти шестьдесят лет назад, когда пятнадцатилетняя Лиза Пиленко, заложив руки в карманы, распустив уши меховой шапки, шла по Невскому, повернула на Галерную…

И я долго стоял перед домом Блока, повторял, волнуясь, про себя любимые стихи, переживал их заново: в них теперь вошло много такого, чего я не чувствовал, не видел, да и не мог видеть и чувствовать раньше, когда воспринимал в красивых, певучих строках только печаль мудрого доброго человека, который застенчиво улыбается, чтобы не огорчить милую девочку этой печалью…

Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая…

Время, видимо, накладывает особый отпечаток не только на архитектурные памятники и полотна художников, сообщая им как бы дополнительное четвертое или пятое измерение. С особой волнующей силой оно углубляет и талантливые стихи. Я повторял смущенно-нежные строки, посвященные пятнадцатилетней Лизе, и чувствовал: в них шумит, как в раковине море, столетие, вместившее в себе несказанно много — от духов и туманов Незнакомки до печей Равенсбрюка и от печей Равенсбрюка до песенки парижского шансонье о Юрии Гагарине…

Вот тогда-то и испытал я ту минуту, быть может, наивной гордости, что я живу сейчас, о которой говорил. Я как бы дотронулся до почти невыразимой словами, трудно формулируемой, последней — в смысле глубины — реальности века, рядом с которой все наши полуночные беседы об антиромане, джазе и антиджазе, абстрактной живописи, сексуальной революции, распаде форм в кино и т. д. кажутся легкой исчезающей пылью.

А дом, где когда-то была маленькая комната с огромным портретом Менделеева, оказался обыкновенным унылым старым петербургским домом. Шел снег, быстро темнело. В окнах зажигались огни. Незадолго до второй мировой войны Елизавета Юрьевна Пиленко написала воспоминания о Блоке; в них она рассказала, о чем думала, возвращаясь в тот вечер от Блока по Галерной: «Я оставила часть души там. Это не полудетская влюбленность. На сердце скорее материнская встревоженность и забота. А наряду с этим сердцу легко и радостно. Хорошо, когда в мире есть такая большая тоска, большая жизнь, большое внимание, большая обнаженная зрячая душа».

В этих воспоминаниях она рассказала и о многих последующих встречах с Блоком, когда Лиза Пиленко стала молодой петербургской поэтессой. Они сидели до пяти утра, топили печь, молчали, говорили…

«Однажды он говорил о трагичности всяких людских отношений. Они трагичны, потому, что менее долговечны, чем человеческая жизнь. И человек знает, что, добиваясь их развития, добивается их смерти. И все же ускоряет и ускоряет их ход».

Большая горькая мысль. Читая воспоминания первый раз, я согласился с ней. Но потом, узнавая все больше о самом авторе воспоминаний, я невольно сопоставлял это с тем, что говорил Блок о человеческих отношениях. И увидел в ее судьбе, в ее великой любви к Блоку удивительное опровержение его горькой мысли. Человеческие отношения могут быть долговечнее человеческой жизни. И не только потому, что один человек умирает, а второй любит его, как живого. В исключительно счастливых случаях человеческие отношения сами по себе могут стать такой же реальной ценностью, как строения гениальных зодчих, большая музыка и мудрые книги. Отношения Лауры и Петрарки, Патрик Кэмпбел и Бернарда Шоу не укладываются в формулу Блока. Они долговечнее человеческой жизни.

Москва, шестидесятые годы XX века

Евгений Михайлович Богат (1923-1985) родился и умер в Москве. В советские 70-80 годы известный писатель и публицист.

Впервые этот текст появился в издании общества друзей Матери Марии. Париж, 1949 г.

Поэты современные тем более благодарный материал для определения некоторых настроений, что вопреки мудрым заветам Ходасевича (который в нашей литературной среде долгое время почитался авторитетом почти общепризнанным и бесспорным, и бесспорным, и действительно, многих из парижских стихотворцев обучил ремеслу), они у него не переняли одного: он «на трагические разговоры — научился молчать и шутить…», они же, не всем ещё пресыщенные и не умеющие по-настоящему носить ходасевичеву маску, на это пока ещё не способны. Да вероятно, оно и к лучшему. Благодаря этому, каждый вновь выходящий стихотворный сборник является в значительной степени и подлинным «человеческим документом». Ознакомление с несколькими томиками стихов, увидевшими свет за последнее время, могло бы служить лишним подтверждением такому положению.

В этой пачке особняком — книга стихов матери Марии.

Об этой замечательной женщине, закончившей свои земные странствия на том тернистом пути, по которому некогда шли христианские первомученики, много уже было сказано, и едва ли стоит упоминать сейчас заново о фактах общеизвестных.

Но в краткой биографической справке, служащей как бы введением к книге, приводится любопытный случай. Относящийся к раннему её детству: общительная Лиза Пиленко любила собирать вокруг себя своих сверстников и сверстниц, и слушать её рассказы было любимым времяпрепровождением всей этой детворы. Однажды, Лиза рассказывала им что-то очень долго, и мать её, случайно находившаяся по соседству, расслышала, как она произнесла: «…и вот я умерла». Этим казалось бы, рассказ должен и закончиться — рассказ однако продолжался…

Этот незначительный эпизод можно воспринять, как трагический символ. Мать Мария давно погибла мученической смертью, безвестная её могила давно успела зарасти травой, в неумолимой сутолоке жизни многое, слишком многое, давно и окончательно забыто уцелевшими, сегодняшние разочарования затемняют память о вчерашних подвигах и о вчерашних жертвах, но мать Мария и «оттуда» продолжает свой рассказ.

Посмертный сборник её стихов, изобилующий строками недоделанными или даже неудачными, несомненно для печати не предназначавшимися, бросает какой-то заглушённый свет на весь её многотрудный путь, начиная с той невообразимо далёкой эпохи, когда молодая поэтесса, литературно воспитавшаяся в ядовитом воздухе позднего петербургского символизма, на «Башне» Вяч. Иванова, носила под платьем, на подобие вериг, тяжелую свинцовую трубку, и вправду искала в Четьи-Минеях.

Уже с того времени смятенная её душа неудержимо устремилась к религиозной стихии, и тема Бога постепенно становилась единственной её темой. Известная формальная уязвимость её стиха не происходит ли, поэтому, от избытка внутреннего чувства, которое в конечном счёте не выразить никакими словами и которое, собственно, не подлежит экстериоризации?

Вопрос это трудный и едва ли разрешимый, но та внешняя размолвка между стилем эпохи, от которого мать Мария так и не могла освободиться, и своего рода псалмопением, которым стремилась стать её поэзия, наложила на её творчество особый отпечаток.

Не в силах преодолеть внешние покровы символизма, она не переставала обращаться к Богу и слагала пророческие стихи о тех, кто к муке шёл душой свободной, «как Божьей милостью пойдём мы вновь…» Говоря тогда о своей «непреходящей несытости», догадывалась ли она чего ей собственно недоставало? Понимала ли она, что утвердить своё «я» ей суждено будет только в последней жертве? Кое-что в её стихах позволяет предполагать, что всё дальнейшее не было для неё неожиданностью.

Ещё за несколько лет до пострига, мучили её вопросы, на которые она не могла найти ответа. Внутренним слухом этот ответ она чуяла, но выразить его словами не умела:

Что ответим? — Что можем ответить?
Только молча мы ниц упадём
Под ударом карающей плети,
Под свинцовым, смертельным дождём…

Позднее, в странствиях по заграницам, находясь среди сирых и бездомных, среди всех тех, кто шествует «с тюками людских глухих обид», выработала она ту слепую готовность к отказу от себя и то трудное «искусство от любимого отречься», которое привели её — без ропота- в ледяную пустыню Равенсбрюка. «И Соловки приму я как приют», — писала она в те страшные годы.

Но от одного она всё же, была бессильна отказаться: отречься от своего поэтического дара она не могла! Хотя трудно поручиться, что в каком-то сокровенном плане её поэтическое служение не представлялось ей, как последний из земных соблазнов.

Впрочем, и уйдя в монашество, она не прерывала с миром, к которому испытывала материнские чувства: жизнь её была посвящена одному — творить вокруг себя добро, быть с угнетаемыми, и жертва её не была ни бесплодной, ни бесполезной: погибла она не ради себя, а ради человека.

Вероятно, единственный из всех поэтов, претворила она в дела свои слова.

Стихи её нельзя читать без волнения, не только потому, что сразу угадывается, что для неё они были той второй стихией, в которой она обретала себя, но и потому, что говорят они, главным образом, о вещах, которые по-другому выразить было бы невозможно.

Страшная та эпоха, когда, чтобы найти себя, надо было совершить путь матери Марии.

Александр Васильевич Бахрах (1902-1985) родился в Киеве, но вскоре его семья перебралась в Петербург, где он стал учиться в известной частной Гимназии «Мая». Осенью 1918 г. семейство будущего литературного летописца обратно вернулось в Киев, а затем в 1920 окончательно покинула Россию. После короткого пребывания в Варшаве, А. В. Бахрах переезжает в Париж и в течении двух лет посещает лекции в Сорбонне. Париж более чем на полвека становиться для писателя постоянным местом пребывания. В берлинской газете «Дни» он публикует рецензию на книгу А. М. Ремизова «Ахру», после чего обращает на себя внимание литературных критиков и писателей. Вскоре, в Париже, он становиться секретарём «Клуба писателей», общается со многими русскими литераторами того времени. Долгие годы дружбы связывает его и с Мариной Цветаевой, уехав в Прагу она переписывается с ним, впоследствии эти письма были изданы. Во время войны 1940-1945 г. г., после короткого пребывания в армии, он оказывается на юге Франции и становиться на некоторое время секретарём И. Бунина. После войны в течении 20 лет Бахрах работает на радио «Свобода». В 1980 году в Париже, выходят отдельной книжкой некоторые его воспоминания «По памяти, по записям», лишь незначительная часть его литературной «мозаики».

После кончины в 1985 г., в России постепенно стали появляться его тексты, воспоминания, эссе и мемуары.

Этот возвращенческий порыв, ословесенный примерно тогда же, когда он стал «оформляться» у будущих, послевоенных репатриантов был в корне иным по сути чем у большинства тех, кто с восторгом приняли «репатриационный» Указ Президиума Верховного Совета от  14-го июня 1946 г.

Присущее м. Марии стремление к «справедливости», дискомфорт от собственного благополучия, привели её в молодости к близости c социал-революционерами. Позднее, когда революционная утопия стала овеществляться и стал очевиден её ужасный смысл, безрадельное христианство стало естественным местом внутреннего обитания.

***

О том как будущая м. Мария трезво, без младоросско-евразийских аберраций, представляла обстановку в стране и анализировала её видно по двум её статьям в "Днях "/1928-29 г. г./.

Так что, если многие репатрианты покидали Западную Европу в надежде найти обезопасенность и достаток на социалистической родине, то чего им так нехватало в кризисный и послевоенный периоды на Западе, то м. Марии такого рода мотивы — и так всегда ей совсем чуждые — могли бы показаться лишь смешными.

О том как складывалось общение м. Марии с русско-советскими зеками Равенсбрюка мы знаем по рассказам С. Носович. Наверняка в лагере было преизобилие рассказов упраздняющих всяческие сусальныне иллюзии. У м. Марии не было и тех химер, которыми прельстились многие репатрианты: «закончится эмигрантское прозябание, перестану быть в Европе «чужим»…

И ещё одно, главное, предположение, без сослагательного тут не обойтись: личность с таким безошибочным чутьём на доброе и красивое не поддалась бы на дезинформацию распространяемую после войны во Франции советской пропагандой — «кончилась советская власть, происходит восстановление «единой и неделимой».

И ещё: мог ли человек забыть о быстрой, таинственной и одинокой гибели почти сразу по возвращению в довоенную Москву любимой дочки Гаяны? Более чем досадно, что публикаторам поныне не доступны письма Гаяны матери из СССР.

Но более чем вероятно, что если бы страшный исход в Равенсбрюке миновал, то м. Мария воспользовалась бы Указом.

Тут надо /после цепочки допущений и «если»/ перейти к уверенному утверждению: только Божий Промысел избавил бы в таком случае её телесную жизнь от конца быть может столь же страшного как тот, что ей было дано принять: в нацистком лагере было «утешение» небесполезной борьбы с чужими, врагами Божьими и родного народа. В Тайшете или Караганде был бы абсурд гибели от как бы «своих»…

Список репатриантов сразу же по возвращении забранных и бесследно исчезнувших на островах Архипелага так и не собран… А сколько освобождённых советской армией заключённых Бухенвальда и других «кацетов» пройдя «фильтрацию» (часто в Тульских лагерях) были сэтапированы прямым ходом кто в Норильск, кто на Колыму? «Органы» бы воздали м. Марии причитаемое за политическое прошлое, за статейки в эмигранских журналах и газетах, обязательно пришили бы связь с «сионизмом», а посколько она выжила в Равенсбрюке обвинили и в сотрудничестве с Гестапо… Ну а тогдашнее руководство РПЦ и пальцем бы не шевельнуло, чтобы попробовать заступиться за странную монашенку из Франции с обновленческим колёром, к тому же и не канонически странствующую… Но «репатриация» м. Марии состоялась, состоялась подлинно промыслительно, и тому ещё одно подтверждение — нынешняя конференция и уже не первая! М. Мария опередила очень многих эмигрантов возвращённых в Россию «заочно» и «посмертно». Разве что Бунин, единственный, уже в  1954-ом первым стал признанным и издаваемым. В рассказе о возврате м. Марии должен присутствовать раздел посвященный тем многим, которые разыскивали, хранили и, если давалось, распространяли всё что было возможно об её житии и творчестве.

***

Игорь Александрович Кривошеин /1899-1987 г. г./, насколько мне известно, единственный «живой» репатриант из Парижа, молитвами и стараниями которого во многом состоялось «проявление» м. Марии в бывшем Советском Союзе.

И. А. Кривошеин, лагерь Компьень, 1941 г.

В линии жизни И. А. Кривошеина и маршруте м. Марии есть некий параллелизм: уверен в том, что, не по Евклиду, линиям этим в сенях небесных, была найдена точка схождения. У обоих петербургское отрочество и юность. У каждого по своему — увлечение искусствами, политикой, у обоих обращённость к мистике. У обоих, тоже разными путями и не одновременно сложившаяся контр-революционность (в понимании Уголовного кодекса). У обоих Бег из Крыма, Париж, оба из лучших «образцов» русских европейцев. Оба, в отличии от многих в диаспоре, по ходу эмигрантских десятилетий болели Россией и за Россию. И. А. Кривошеин сразу же по его освобождению из Компьенского лагеря в 1941 г. «естественно» подключается к работе в Православном деле. Очень частое, тесное общение с м. Марией впечатлило и «пометило» Игоря Александровича на все его оставшиеся лета. Нина Алексеевна, его жена, тоже имела свою долю в работе, которая велась на ул. Лурмель. На много позже она в книге «Четыре трети нашей жизни» посвятила русскому сопротивлению во Франции и м. Марии отдельную главу, из которой здесь надо привести один абзац:

«Я была у ней в каморке раза три-четыре — и вот как-то, пожалуй уже под конец, я сидела и слушала её — как раз про сушение /грибов/ — и вдруг что-то вроде шока, и я во мгновение ощутила, что со мной говорит святая, удивительно, как это я до сих пор не поняла!… А вот в памяти осталось только её лицо — лицо немолодой женщины, несколько полное, но прекрасный овал, и сияющие сквозь дешёвенькие металлические очки, незабываемые глаза».

С конца 1943 г. у Игоря Александровича совсем другой сопротивленческий путь, от условно говоря филантропической работы он переходит к активной разведывательной деятельности направленной против штаба вермахта во Франции. Добываемую им, очень богатую информацию он передаёт в Лондон… Предательство, арест, одинадцать дней пыток в парижском управлении гестапо, этап — сперва в Бухенвальд, потом в Дахау. Освобождён отец союзниками весной 1945 г. в состоянии агонизирующим. Неоднократно рассказывал, что обязан своим спасением молитве услышанной.

Сразу же по возвращению в освобождённый от оккупации Париж, только выйдя из состояния лагерного «доходяги» И. А. Кривошеин уже в 1946 году по странному наитию, /м. б. тогда единственный/ посвящает себя «кристаллизации и фиксации» произошедшего, за составление некой «хронике текущих событий». В этом ему помогает Нина Алексеевна. Вдвоём они выпускают «Вестник Русских Добровольцев, Партизан и Участников Сопротивления во Франции» , которого выходят два номера с самымыи первыми материалами о деле музея Человека, о Вики Оболенской, о м. Марии, — о ней большое количество материалов. Тогда же Игорём Алесандровичем создаётся Союз участников движения Сопротивления.

В этом «спасении» для будущего, даже не недавних, а буквально вчерашних событий Игорь Александрович не ждёт около полустолетия для того, чтобы памятью любви передать другим дорогие образы. Это не то что, пресловутый, склоняемый на Западе «devoir de memoire», культ в последние два-три года буквально, по понятной конъюнктуре, захлестнувший западные СМИ и книжные магазины. Передаётся это выражение и как «долг памяти», а скорее как школьное домашнее задание памяти… Будто память «по долгу» может ни быть злобно-непрощающей…

Первое это усилие было не тщетным — и сейчас обе тетрадочки Вестника остаются началом наших знаний о мученичестве м. Марии, о русском Сопротивлении во Франции.

***

Советский патриотизм, он Игорем Александровичем был приобретён как зеркало анти-нацизму, и как иллюзорное ощущение того, что вторая война была продолжением первой — а на фронтах первой он успел побывать после Пажеского корпуса, и писал отцу в 1916 «папа, я побывал в деле», привёл к принятию советского гражданства в 1946 г. Сильно афишированный этот советский патриотизм Игоря Александровича привел к адмнистративной высылке из Франции в ноябре 1947 г. Холодная война начиналась быстро и бурно.

Выслана была группа из 25 «советских патриотов», этакий «философский пароход» обратного следования, но с более печальной участью пассажиров (среди них один вполне с «того» парохода, проф. А. И. Угримов пустился в обратный путь в теплушке)! В сентябре 1949 г. Игоря Кривошеина в Ульяновске арестовывает МГБ, после двух лет на Большой Лубянке ОСО ему «даёт» 10 лет ИТЛ за «сотрудничество с международной буржуазией». Реабилитируется он в 1954 г. «по недостасточности улик». Немало лет по освобождении уходят на внедрение в жизнь. Мои родители смогли вновь заняться собой по настоящему лишь в 1961 г. — после моего выхода из лагеря (сам я был арестован в августе 1957 г.). Где-то в середине шестидесятых годов, а отец уже начинал искать как вернуть из официального забвения русских Сопротивленцев в Европе, происходит конъюнктурно объяснимая встреча «спроса» режима и «предложения» Игоря Александровича. Пропаганда-штаффель тогдашнего ЦК всё более остро ощущала, что «трудящиеся массы» и «трудовая интелигенция» необратимо охладели к идеям светлого будущего для всего человечества. Как и к середине войны образовавшийся вакуум было решено заполнить второй волной рууского патриотизма, стал «оформляться» и русский национализм. Отец сумел оптимально воспользоваться предоставившейся подценцузрной трибуной! Статья в Журнале Московской Патриархии о м. Марии — с неё начинаю конечно же неполное перечисление сделанного в шестидесятые и начале семидесятых годов. Хорошо вместе с В. Б Сосинским подготовленные выставки и вечера в Библиотеке иностранной литературы, участие статьями в исторических сборниках, встречи с Райт-Ковалёвой, М. Алигер, Д. Е. Максимовым, Е. Богатом, Н. Кальма, А. Горяниным, многими другими писателями и интеллигентами для которых эмиграция и её история стали в период так называемого «застоя» и кислородом и новым увлекательным континентом. Приезды в Москву о. Сергия Гаккеля, распространение его книги. Участники конференции наверняка полнее моего представляют урожай тогдашнего посева!

Выделить в этом перечне надо собрание Никитинских Четвергов, целиком посвящённое м. Марии, Вейдле и Левицкому. Вечер, как бы официозный, как бы частный. Очень одухтворённый, на удивление свободный! На нём присутствовали Лев Копелев, (Рубин из «Круга Первого»), очень близкий Игорю Александровичу друг и несколько человек совсем недавно освобождённых из Дубравлага — знак прямой преемственности нескольких поколений антитоталитарного Сопротивления! Атмосфера этого вечера хорошо передана фотографией выступающего отца, а рядом с ним — сосредоточенная Нина Константиновна Бруни. И в то время, и на склоне дней, оказавшись снова в Париже, Игорь Александрович неоднократно говорил, что подаренная судьбой возможность прославить м. Марию и русских Сопротивленцев была для него утешением от того, что пришлось перестрадать, от болезненного ощущения абсурдности и несвоевременности своей послевоенной ослепленности, наоборот — благословенным утешением и осмыслением.

Вернувшись во Францию в 1974 году Игорь Александрович не оставляет начатого дела: выступления по французскому радио, активная переписка с увлекшимися жизнью м. Марии москвичами и ленинградцами /А. Шустов, А. Сытова/, консультации Евгению Богату, тогдшнего корреспондента ЛГ в Париже. Отец пополняет начатую в Москве библиографию. Его даже приглашают в 1980 г. в советское посольство на премьеру (тогда «презентаций» ещё не было) фильма «Мадам мэр Мари», показывают по первой программе Всесоюзного телевидения его очень критическое выступление по поводу этого фильма- но без звука. Один из советников стал настойчиво приглашать отца в Москву на премьеру -«Спасибо, я уже раз съездил….!» отпарировал Игорь Александрович и добавил несколько слов о только что происшедшей высылки А. Д. Сахарова в Горький.

***

Время истекшее придаёт большую добавочную стоимость любым воспоминаниям о встречах с м. Марией. Поделюсь тем, что имеется у меня: образ и событие в моей уже взрослой жизни. Во встречах с м. Марией описанных моей матерью в её книге,-я восьмилетний присутствовал по крайней мере раза два. Мама брала меня с собой на улицу Лурмель ни для показа сына, просто не с кем было оставить в квартире. Никакой «подготовки » по пути не было. Да и в последующие годы, вплоть до шестидесятых тема м. Марии в разговорах с родителями практически не возникала.

Много курящая женщина в чёрном дважды или трижды наблюдаемая мной осталась в моей зрительной памяти и памяти сердца необъяснимо странно навсегда. Физическое тепло от неё шедщее, тем более, ощутимое в нетопленном оккупированном Париже. Могу легко умственно восстановить и обьём кельи в длину, большой киот, стены целиком увешаны иконами и картинами.

***

В моей взрослой жизни м. Мария проявила себя спасительно. В 1965 г. я, за три года до того будучи освобождённым из Мордовских лагерей, был прописан в Малоярославце Калужской обл. Паспорт мой оставался с пометкой «Выдан на основании статей 39-40». Всякое моё географическое передвижение, каждая побывка в Москве, а там и родители и источники переводческой работы, были риском попасться милиции. И тогда — нарушение Паспортного режима и всё из этого вытекающее… И родители и я предпринимали всевозможные демарши для снятия адмнистративных ограничений. Настал срок погашения моей судимости, я на этот момент возлагал большие надежды. Но и безсудимая подача на прописку привела к очень резкому отказу 123-ого отделения милиции, сопровождённому далеко не глухими угрозами. После этого у меня возникло тяжёлое, близкое к депрессии состояние, и это очень действовало на моих родителей, и так немо корящих себя за преждевременный возврат в сталинскую Россию и привоз туда четырнадцатилетнего сына…

Именно в эти недели отцу попался в руки номер журнала «Огонёк» с очерком Риты Корн (Рита Эмануиловна Корнблюм, вдова расстрелянного в 1937 г. драматурга и РАПП-овского деятеля В. Киршона), где упоминалась м. Мария. Скорее всего впервые в совесткой периодике. Напутано было абсолютно всё, приводилось изображение норвежской почтовой марки с норвежской монашенкой из Сопротивления, преподносимой как м. Мария. И всё так. Игоря Александровича эта публикация обрадовала — прорыв молчания. Он очень быстро через редакцию «Огонька» нашёл автора благоглупого очерка и они с Ритой Эмануиловной незамедлительно встретились. Между нашими семьями сложилась дружба очень крепкая. Младший сын Риты Эмануиловны, Юрий будучи второкурсником литинститута был как и многие посажен в 1949 г. за намерение "свершить теракт против Сталина".Плюс ко всему, он оказался моим давним другом и частым собутыльником! Рита Эмануиловна без всякого авторского самолюбия признала незнание предмета и взялась помочь отцу опубликовать в том же Огоньке обстоятельную статью, нашла ему и другие возможности продолжить! Естественно и быстро между Игорем Александровичем и Ритой Эмануиловной возникла тема посаженных сыновей. Отец упомянул о только что полученном отказе. Она ответила рассказом о своем возобновившимся после десталинизации знакомстве с А. И. Микояном. " У него, объяснила она, в последний год войны был посажен сын девятиклассник за создание антисоветской организации, отбывал на Воркуте и его отцу стоило огромных усилий «вымолить» его обратно у Сталина, так что он это всё понимает. Игорь Александрович, напишите ему кратко, а я позвоню и самому передам«. Так и было поступлено, а меня в известность не поставили по соображениям понятным.

Второй муж Риты Эмануиловны, если не ошибаюсь Кузнецов, крупный номенклатурщик, был среди обвиняемых так называемого «ленинградского процесса» 1948 г., его — как и в своё время В. Киршона — расстреляли… Так что к ней полным весом подходят слова «муж расстрелян, сын в тюрьме…» Позволю себе сказать, что при всё таки определённой общей недалёкости Рита Эмануиловна обладала даром редкой, непогасшей от обвала бед доброты деятельной. Может быть и получилось именно поэтому так, что она оказалась не слепым «орудием» передавшим мне подарок почти жизнеспасительный.

Как то прихожу вечером в Измайловский кооператив родителей и застаю их обоих мрачнее тучи.

— Что-нибудь произошло?

— Микоян снят с должности. /Он был Председателем Президиума Верховного Совета, как раз то место, которое даже формально давало возможность меня прописать./

— Ну, и фиг с ним!

Служебная судьба сталинского приспешника меня занимала менее чем прошлогодний снег, а удручение родителй по поводу его опалы было в большое удивление… Но… положительная резолюция на отцовской челобитной оказалась одним из последних, если не последним из государственных решений Микояна, об этом узналось недели через две! У этого старательного расстреливателя ежовского времени нашлась на меня под старость лет хоть эта молекула доброты. Это даёт предположить, что могли быть и другие… Бумага прошла по инстанциям вниз и обернулась повесткой во всё то же отделение милиции. Майор — мурло не глядя тиснул мне московский штамп в паспорт.

Изображение матери Марии. Работа Ксении Кривошеиной

Моя судьба повернулась и вскоре пошла к лучшему. Только тогда родители мне сообщили о предистории события. Это было с того света улыбкой м. Марии! Помощь и добро её другу по улице Лурмель, сочувствием и состраданием по отношению к встреченному ею незадолго до её гибели мальчику, будущему политическому заключённому, как ей это может быть тогда увиделось! Название этого сообщения, слава Богу, можно переименовать: «Мать Мария в России», и нынешняя конференция для этой темы — новая и замечательная глава.

Париж, 2001 г.

После двухмесячного одиночного заключения, в апреле 1943 г., меня перевели в форт Романвиль. Три дня я лежала неподвижным трупом, ничего не замечая, ничем не интересуясь. На четвертый день я выползла, наконец, во дворик, где сновала масса женщин. На другой половине двора, за барьером, видно было много мужчин. И вот, покуда я, ошеломленная, соображала, куда я попала, ко мне подошла женщина, стройная, лицо ее — красивое ли? — не знаю, но необыкновенное, в черной длинной до пят юбке и белой, очень старомодной, батистовой блузке.

— Русская, — промелькнула у меня в голове. — Как она отличается от всех этих женщин… Какой анахронизм… Зачем она здесь?..

— Вы — русская?-мне сказали… У вас ужасающий вид… Что с вами?

— Я больна.

— Вы получаете посылки?.. Мы все получаем их…

— Так, но у меня никого из близких, слава Богу, нет сейчас во Франции.

— Да, но с этим, что здесь дают, вы умрете…

Это была Мать Мария (Скобцова). На ее приглашение придти к ней в гости (к ее кровати) я отказалась.

— Да вы совсем нелюдимая…

Через два дня была Пасха. Утром она поспешно вошла в мою камеру, подошла к моим нарам и, поцеловав меня трижды с пасхальным приветствием, дала мне кусок кулича.

…На второй день Пасхи к нам явился комендант и предложил всем готовиться на завтра к отъезду, с одной половиной белья. Так оно и случилось. Мы разместились в карах и нас помчали.

Мать Мария много позже мне говорила, что бывший муж ее в это утро был у форта Романвиль, очевидно, с посылкой для нее и видал ее.

Это было ее последнее воспоминание о Париже. Привезли нас в Компьень, в лагерь, и долго не знали, в какой барак погнать, наконец, разместили в каком-то стойле. Женщины стараются устроиться получше, покомфортабельней, думают, что надолго. К вечеру меня разыскала Мать Мария и возбужденно поведала, что сын ее Юрий тут же и она надеется его наутро повидать. Она была полна этим скорым свиданием, мечтала о моменте Встречи…

На утро, часов в пять, я вышла из своей конюшни и, проходя коридором, окна которого выходили на восток, вдруг застыла на месте в неописуемом восхищении от того, что увидела. Светало, с востока падал какой-то золотистый свет на окно, в раме которого стояла М. Мария. Вся в черном, монашеском, лицо ее светилось, и выражение на лице такое, какого не опишешь, не все люди даже раз в жизни преображаются так.

Снаружи, под окном, стоял юноша, тонкий, высокий, с золотыми волосами и прекрасным чистым прозрачным лицом, на фоне восходящего солнца и мать, и сын были окружены золотыми лучами… Они тихо говорили. Мир не существовал для них. Наконец, она нагнулась, коснулась устами его бледного лба… Ни мать, ни сын не знали, что это их последняя встреча в атом мире. Долго она после стояла уже одна у окна и смотрела в даль, слезы медленно текли по ее щекам. Не забываема картина скорби и молчаливого страдания и… надежды.

В то же самое утро, после всяких идиотских формальностей, нас доставили в фургонах на вокзал и набили нами вагоны для скота, и без воды, в запломбированных вагонах, при ужасных условиях, повезли по направлению к германской границе. На третий день приехали на станцию Равенсбрюк, и оттуда в лагерь. Два месяца из-за скарлатины был карантин; женщины заскучали и в конце концов стали ссориться. Мать Мария, чтобы угомонить их, предложила делать доклады, стала рассказывать о главнейших событиях из русской истории и из истории русской православной церкви. Все горячо приняли эти конференции, а потом интерес ослабел…

Когда через два месяца наш карантин кончился, утром в блок были присланы к нам бельгийки, и пригодные из нас к работе были разосланы по тяжелым работам: засыпать песком меклембургские болота, или мостить шоссе. Для пожилых и нездоровых было устроено ателье вязанья и, когда меня не брали на работы, я усаживалась около м. Марии, и мы обе учились вязать. Иногда она вышивала на лоскутках и тряпочках «заказы» для бельгиек, то ей нравилось и некоторые из ее вещей были, действнтельно, замечательны. В это время она сочинила два стихотворения на Равенсбрюк. Одно из них было поистине прекрасно, к сожалению, оно пропало. К августу голод и переклички ее утомили и она, воспользовавшись, так наз., чесоткой, пошла в карантинный «блок», где не требовалось работать и не было перекличек. В это время, и вобще до этого времени, она была очень дружна с М-м Ф., с нею она проводила большую часть времени, со мной она встречалась время от времени. Но М-м Ф. заболела дизентерией и ее перевезли в госпиталь, где ее и уморили. Я в это время потеряла тоже свою ближайшую подругу, и так вышло, что мы больше сблизились с м. Марией и стали даже неразлучными.

От изнурения ноги ее уже не носили, и я стала как бы ее костылем. Утром, т. е. в 4 ч, за час до вызова на перекличку, мы всегда с ней выходили на прогулку, и она говорила, рассказывала, мечтала… Это был, буквально, поток проектов, планов. Конечно, по возвращении она сейчас же отправляется со своей пишущей машинкой на Фелярд и пишет большую-большую книгу о Равенсбрюке… Массу она мне в эти черные ночи слякоти, сырости, холода. с.-в. ветра и снега рассказала, она любила и умела рассказывать, а я умела слушать.

Когда она уже совсем изнурилась, и ей трудно было передвигать ногами, ей стали приходить посылки, с такой любовью и заботливостью составленные. Как утопающий за соломинку, схватилась она за них и стала себя подкармливать. Я с радостью стала замечать, как она явно пошла на поправку, возвращались к ней силы, она воспрянула духом, особенно, когда получилось письмо от сына, да и из Парижа стали регулярно приходить письма. Среди нас в это время она была баловницей. Судьба ей все как бы улыбалась, и опять овладело страстное желание жить, вернуться, увидеть Юру, всех близких. Опять она стала проводить конференции — всегда о России, очень сдружилась с русским бараком, куда она тоже приходила, где вышивала, встречалась с приятельницами, одним словом, жила. Но это продолжалось не так долго. Последние месяцы 1944 г. и первые 1945 г. для многих оказались фатальными, в том числе и для м. Марии. Получение писем и посылок прекратилось. Лагерная же пища, которая вообще была ужасной, много ухудшилась и давать ее стали вдвое меньше, гигиенические и санитарное условия стали отчаянными. В блоке вместо 800 чел. дошло до 2500, спали по 3 в кровати, вши заедали, тиф, дизентерия, превратившиеся в. общий бич, косили наши ряды. А тут еще м. Мария сделала большую ошибку. В каком-либо виде работать на немцев она не хотела и, когда в госпитале стали выдавать немощным или вообще старше 55 лет, так наз. «карт роз» («розовая карточка»), освобождавшие носителей их от обязательной той или другой работы и от вызова на перекличку, м. Мария ухватилась за эту возможность и получила эту «карт роз». Я ахнула, когда узнала об этом. Чтобы спасти себя, важно было идти в общем потоке, применяясь к положению среднего сидельца лагеря, во всяком случае, без подробностей в досье, раздражающих немцев.

— Вы всегда пессимистка, а я в восторге…

И вот после некоторого льготного периода пришел ужасный день, пришел приказ: всем «карт роз» выстроиться наружи. М. Мария очень взволновалась, но ничего нельзя было сделать, в госпитале было досье о ней, как о «непригодной». Ее увезли вместе с отчаянной компанией — с безногими, безрукими, горбатыми, увезли в «Юнгер Лагер». Точных вестей об этой группе в течение двух месяцев к нам не поступало, а Слухи доходили самые ужасные, что с них поснимали пальтишки, чулки, вызывали на проверку и там пища один раз в день и 1/6 хлеба нормальной порции, а и нормальная-то была недостаточной, что умирали они там на перекличках и в местной лечебнице, которая была настоящей неприкрытой бойней… Такие были слухи.

И вот сижу я однажды на 3-м этаже на половине своей кровати и вдруг слышу душераздирающий фальцет м. Марии:

— Инна! Инна! Где вы?

Мгновенно я очутилась внизу, но уже человеческий поток унес ее куда-то в другую секцию. Только на другой день при помощи Кристины, блоковой надзирательницы, исключительно хорошо относившейся к м. Марии, мы встретились. Я застыла от ужаса при виде, какая перемена произошла в ней: от нее остались только кожа да кости, глаза гноились, от нее шел этот кошмарный сладкий запах больных дизентерией, которой — она призналась — сильно страдала…

В первый раз я увидела м. Марию придавленной, со мной она в первый раз любовно-ласкова, она, видимо, сама нуждалась в ласке и участии, она гладила мое лицо, руки. Она говорила разные ласковые слова:

— Инна, Инна, моя, вы, византийская икона… Мы больше не расстанемся с вами. Я выживу. Вы — гранит. Вы меня вытяните…

Я внутренне задавала себе вопрос: — Что мог сделать этот «гранит»?…

Это было начало конца. Конец февраля и март 1945 года были невыносимыми, немцы свирепствовали, жизнь адская. Бесконечные вызовы на проверку. Кристина позволила м. Марии выходить в последний момент и всегда становиться позади меня, тогда она могла опираться на мою спину, ибо силы ее уже оставляли, это была уже тень. Но кроме проверок производились без конца медицинские селекции: направо — жизнь, налево — смерть. Маршировать перед докторами надо было бойко. Кристина с большим риском для себя прятала м. Марию под кроватями в дортуарах, два раза мы ее даже втягивали на чердак, но долго это продолжаться не могло…

Пришла раз Кристина возбужденная, грубая и… придавленная и сказала:

— Из всех блоков грузовики увозят «непригодных» в «Юнгер Лагерь».

Позже она сообщила, что м. Марию опять увезли…

…1 апреля в Пасхальное Воскресенье вышел приказ всем француженкам 2-го выйти на лагер-штрассе, чтобы быть освобожденными. Никто ничего толком не знал, но достоверно было то, что из «Юнгер Лагеря» 2-го прибыли француженки. Явилась надежда иметь новость о м. Марии. Действительно, 3-го или 4-го апреля мне удалось переговорить с тремя-четырьмя женщинами нашего 19.000 транспорта и другими, знающими и симпатизирующими м. Марии, и вот что мне рассказали:

Мать Мария уже не ходила, а ползала. Между тем проверку там делал С. С., и все знали, что, если он заметит кого сидящей, то тотчас же забраковывал, т. е. куда-то усылал. Мать Мария сидела и с усилием вставала только когда С. С. проходил. 30 марта, в Страстную пятницу, она больше не могла встать.

Он взял ее номер, и номера других столь же немощных. После проверки всем было приказано выйти наружу и не брать вещей. М. Марии было приказано оставить свои очки. Когда она запротестовала, что без очков ничего не видит, их с нее сорвали. Пришел грузовик, и их всех увезли.

В середине апреля блоковая нашего транспорта и Кристина позвали меня и сказали, что видели лист газированных 31 марта и там было имя Матери Марии.

***

В день последнего свидания с Юрой, мать Мария была доставлена на станцию в Компьене, где ее, вместе с толпой товарок транспорта № 19.000 (всего 213 человек) посадили в вагоны для перевозки скота. Запломбировали вагоны и — без воды, без уборных — отправили узниц на восток. Три дня длилось кошмарное путешествие — этого первого транспорта по данному маршруту. Проехали через Берлин, пересекли мрачные леса и болота Мекленбурга и, в конце концов, добрались до незначительной станции Фюрстенберг, которая известна лишь тем, что обслуживала женский концлагерь Равенсбрюк.

В этом лагере матери Марии предстояло провести два последних года своей жизни. Ей никогда еще не приходилось иметь дело с такой общей и крайней нуждой. Вопрос был лишь в том, как поддерживать свои силы настолько, чтобы быть другим полезной.

Мать Мария обладала многими качествами, которые могли помочь ей выжить даже в этой обстановке. Так как она знала, за что она арестована, это до некоторой степени примиряло ее с заключением. Свойственное ей чувство юмора могло и в таких условиях иногда облегчать страдания окружающим ее. Благодаря вере (углубленной богословским образованием), эти страдания воспринимались смиренно и проникновенно. Ей знакома была смерть (конечно, не в таких масштабах): она чаяла воскресения мертвых и смерти не боялась. В то же время, инстинкт и умение отстаивать себя были у нее крепко развиты вследствие борьбы за существование со времени революции. Она была спокойной и выносливой. А кроме всего прочего, тот образ жизни, который она добровольно избрала за последнее десятилетие, уже давно приучил ее жертвовать своей личной жизнью и личной обеспеченностью — полное отсутствие которых тяжело переносилось большинством заключенных. Причем, этот же образ жизни приучил ее служить другим и бороться с тлетворным эгоцентризмом, овладевшим столь многими узницами, для которых все поведение сводилось к тому, чтобы выжить.

В условиях, ужаса которых никто заранее не мог бы себе представить, она не отчаивалась. «Она никогда не бывала удрученной, никогда, — вспоминала одна из ее товарок. — Она никогда не жаловалась [...]. Она была веселой: действительно веселой. У нас бывали переклички, которые продолжались очень долго: нас будили в три часа ночи и нам надо было ждать под открытым небом глубокой зимой, пока все бараки не были пересчитаны. Она воспринимала все это спокойно и говорила: «Ну вот, и еще один день проделан. И завтра повторим то же самое. А потом наступит один прекрасный день, когда всему этому будет конец».

Ангел с кадилом, вышивка

Платок вышивки м. Марии, лагерь

Когда мать Мария вернулась, приехал Гофман, как всегда, с немецким офицером. Долго допрашивал м. Марию, потом позвал меня, а ей приказал собираться (сначала ее обыскивал), потом начал кричать на меня. «Вы дурно воспитали вашу дочь, она только жидам помогает!» Я ответила, что это неправда, для нее «нет эллина и иудея», а есть человек. Что она и туберкулезным и сумасшедшим и всяким несчастным помогала. «Если бы вы, попали бы в какую беду, она и вам помогла бы». М. Мария улыбнулась и сказала: «Пожалуй, помогла бы». Я знаю много случаев, когда м. Мария помогала людям, причинившим ей зло. Пришло время моему расставанию и с нею. Всю жизнь, почти неразлучно, дружно, прожили мы вместе. Прощаясь, она, как всегда, в самые тяжелые минуты моей жизни (когда сообщала о смерти моего сына, а потом внучки), сказала и тут: «Крепись, мать!» Обнялись мы, я ее благословила и ее увезли навсегда. На другой день приехал Гофман и сказал: «Вы больше никогда не увидите вашу дочь». Как я узнала от некоторых из бывших с нею в лагерях и в Равенсбрюке Мать утешала и, чем могла, помогала многим. М. Мария еще в Равенсбрюке попросила одну даму, жившую с ней вместе, запомнить и передать ее слова (у них не было ни бумаги, ни карандаша), чтобы передать эти слова Владыке Евлогию, о. Сергию Булгакову (м. Мария думала, что он еще жив) и нам. Вот эти слова:

«Мое состояние это то, что у меня полная покорность к страданию и это то, что должно со мною быть, и что, если я умру, в этом я вижу благословение свыше. Самое тяжелое и о чем я жалею, что я оставила свою престарелую мать одной».

Когда Юру отправляли «в неизвестном направлении», то случайно присутствовал при этом наш хороший знакомый, тоже отправленный в Германию. Юра был немного взволнован, но держался бодро. Перед отправкой в Германию из Компьеня нам прислали Юрин чемодан с вещами, в которых мы нашли письмо от Юры к нам — мне и отцу:

«Дорогие мои, Дима (отец Димитрий) благословляет вас, мои самые любимые; я еду в Германию вместе с Димой, отцом Андреем и Анатолием. Я абсолютно спокоен, даже немного горд разделить мамину участь. Обещаю вам с достоинством все перенести. Все равно рано или поздно мы все будем вместе. Абсолютно честно говорю, я ничего больше не боюсь: главное мое беспокойство это вы, чтобы мне было совсем хорошо, я хочу уехать с сознанием, что вы спокойны, что на вас пребывает тот мир, которого никакие силы у нас отнять не смогут. Прошу всех, если кого чем-либо обидел, простить меня. Христос с вами! Моя любимая молитва, которую я буду каждое утро и каждый вечер повторять вместе с вами (8 ч. утра и 9 веч.): «Иже на всякое время и на всякий час…» С Рождеством Христовым! Целую и обнимаю, мои ненаглядные. Ваш Юра».

Я привела прощальные слова м. Марии и письмо Юры, которые меня поддерживают, чтобы многим, как и мне, они принесли утешение в вере в Бога. С Богом не страшны ни грядущая смерть, ни мучения.

У м. Марии в стихах есть такие строки:

Ослепшие, как много вас!
Прозревшие, как вас осталось мало!

О. Дмитрий Клепинин

Даниил Скобцов. 1945 г.

Юра Скобцов. 1941 г.

Епитрахиль, вышивка, Франция

Царь Давид, масло, 30-е годы, Франция

Облачение, вышивка

В ноябре 1944 года, я случайно узнала, что мать Мария находится в лагере Равенсбрюк, где я сама была уже несколько месяцев. Как-то, одна француженка-коммунистка, которую я знала задолго до войны, сказала мне: «Vas voir la Mere Marie — elle est extraordinaire cette femme!» То же мне сказала и одна русская советская пленная, ветеринар по профессии: «Пойдите, познакомьтесь с матерью Марией, есть у нее чему поучиться».

И вот, как-то раз, воспользовавшись свободным днем, я пошла в 15-й барак, где находилась мать Мария.

Я была в другом блоке, и частые встречи, конечно, были немыслимы. Беседы наши всегда происходили во дворе лагеря. Матушка, в легком летнем пальто, вся ежилась от холода, и физически, как и все, была измучена ужасными условиями жизни в Равенсбрюке. На это она, впрочем, мало жаловалась, а больше ее угнетала тяжкая моральная атмосфера, царившая в лагере, исполненная ненависти и звериной злобы. У матушки самой злобы не было — был гнев души: она пошла на борьбу против немцев, как христианка и за самую сущность христианского учения, и не раз повторяла: «Вот это у них и есть тот грех, который, по словам Христа, никогда не простится — отрицание Духа Святого».

Реконструкция иконы, над которой мать Мария работала в лагере Равенсбрюк

Она близко сошлась со многими советскими девушками и женщинами, бывшими в лагере, и всегда говорила о том, что ее заветная мечта: поехать в Россию, чтобы работать там не словом, а делом, и чтобы на родной земле слиться с родной церковью.

Постараюсь отрывочно и, конечно, весьма неполно передать некоторые мысли, которые матушка высказала мне в наших беседах. Я пришла к ней в тяжелую минуту, чувствовала, что теряю сердце, что мне больше не хватает душевных сил в этом беспроглядном мраке лагеря, искала у нее поддержки, — и скажу, что нашла, у ней то, чего искала. Я как-то сказала ей, что не то, что чувствовать что-либо перестаю, а даже сама мысль закоченела и остановилась. «Нет, нет, — воскликнула матушка, — только непрестанно думайте; в борьбе с сомнениями думайте шире, глубже; не снижайте мысль, а думайте выше земных рамок и условностей»… «В других религиях то же частица истины, в каждой из них она есть. Только в христианстве, она вся целиком». Другой раз, речь шла о новой блоковой (старшей по бараку), весьма жестокой, польке, из хорошей семьи: «Ничто так не удаляет от Христа, как буржуазность — этих и ад здешний не прошиб. Бойтесь этой женщины — это аристократическая чернь».

Платок, вышитый матерью Марией в лагере Равенсбрюк в 1944 г.

Ее не пугало официальное неверие, а лишь душевная узость, черствость. Часто, матушка радостно говорила о русской молодежи, ищущей знаний, любящей труд, полной жертвенности для блага будущих поколений. Как-то, на перекличке, она заговорила с одной советской девушкой и не заметила-подошедшей к ней женщины SS. Та грубо окликнула ее и стеганула со всей силы ремнем по лицу. Матушка, будто не замечая этого, спокойно докончила начатую по-русски фразу. Взбешенная SS набросилась на нее и сыпала удары ремнем по лицу, а та ее даже взглядом не удостоила. Она мне потом говорила, что даже и в эту минуту, никакой злобы на эту женщину не ощущала: «Будто ее совсем передо мной и нет».

В феврале меня, больную, эвакуировали в Матгаузен, а мать Мария, тоже больная, осталась в лагере Равенсбрюк, где потом и трагически погибла; она до конца осталась свободной духом, и не поддалась рабской ненависти. Все те, кто ее знал или соприкасался с ней в тюрьме или лагере, надолго сохранят ее яркий, незабываемый и столь редкий образ, интеллигентной русской женщины, ставшей по настоящему деятельной христианкой, расточавшей в самые горькие минуты духовную помощь и поддержку всем, кто только к ней приходил за ними.

Муж через две-три недели после освобождения из Компьеня пришел в себя и решил, что надо что-то сделать для тех, кто остался в лагере (а среди них были очень скромные люди, их семьи оставались в настоящей нужде); он стал искать, как и где создать организацию под нейтральным наименованием и адресом. И тут он решил обратиться к Матери Марии, которая стояла во главе общежития и столовой для неимущих при русской церкви на улице Лурмель. Туда он и поехал на велосипеде, на котором проездил всю войну -порой до комендантского часа, по улицам Парижа, где не горело ни одного фонаря. Учитывая бульвары с массой деревьев, круглые площади, где и днем-то трудно ориентироваться — это был спорт не из легких.

Мать Мария, хоть и не знала Игоря Александровича, однако, поразмыслив два дня, дала положительный ответ, и очень скоро при церкви Лурмель образовался «Комитет помощи заключенным лагеря Компьень», а позднее и всем русским жертвам нацизма во Франции. Этот комитет просуществовал вплоть до ареста Матери Марии гестаповцами в феврале 1943 г. Благословение и разрешение на посылку продуктовых пакетов от имени церкви на ул. Лурмель дал о. Дмитрий Клепинип, настоятель этой церкви — он тоже позднее был арестован вместе с Матерью Марией, ее сыном Юрой и Ф. Пьяновым — из них всех выжил только Пьянов, остальные погибли в лагерях смерти.

После войны Игорь Александрович написал обширный отчет о своей деятельности в Сопротивлении и социальной помощи во время немецкой оккупации; он был напечатан в Вестнике русских добровольцев, партизан и участников Сопротивления во Франции, который мы издавали в Париже в 1946 г.

Но и прежде, в  1942-43 г. г., Игорь Александрович давал письменные отчеты тем, кто так или иначе помогал ему и Комитету собирать продуктовые посылки, — среди них были и русские магазины, и еврейские рестораны; некоторые люди помогали просто деньгами; все эти посылки (а их бывало порой 80-90) возила в Компьень Ольга Алексеевна Игнатьева на машине французского Красного Креста, которую выхлопотала Мать Мария. Словом, это была уж целая организация, которая жила и работала под носом Жеребкова, назначенного в Париж для управления русской колонией; Жеребков был активным сотрудником Гестапо, издавал гнуснейшую газетку на русском языке, выдавал справки «о личности».

Вот этот выжил и успел вовремя нырнуть в Испанию; как будто он и ныне благополучно там проживает.

Ольга Игнатьева проделала в общем не меньше восьмидесяти поездок в Компьень. Кроме шофера с ней, конечно, всегда ездил еще кто-нибудь из мужчин — иногда Лев Борисович Савинков, а чаще один из работников на кухне при церкви Лурмель. В Компьене ее встречал полковник Нахтигаль (которого мы заочно прозвали «Соловейчиком»), а брат ее, Сергей Алексеевич, просидевший в лагере около шести месяцев, был выбран старшиной русского отделения; Кунце привозил ему полную повозку передач, а он уж их распределял. В этой роли старшины он нашел себя, был строг, справедлив, и никогда нс допустил в лагере ни одного скандала. Понемногу Ольга и Нахтигаль стали почти друзьями, ему нравилось, как и всякому немцу, что она графиня; он был с ней галантен и услужлив да и, наконец, просто доверился ей в своей ненависти к нацизму, к Гестапо — он, действительно, не обидел никого, если же были недоразумения, умел все сглаживать.

Я пишу о нем, так как на фоне острой ненависти, которую мы тогда ощущали к оккупантам, Соловейчик был светлым явлением.

Так как передачи в еврейское отделение лагеря были очень долгое время запрещены, и люди там ужасно голодали и мерзли, русский лагерь наладил трос из одного отделения в другое и по ночам часть посылок передавалась туда. Многие из заключенных еврейского лагеря погибли позже в Освенциме — кто от голода и побоев, а кто и в газовой камере.

Правильно или нет было мое решение не принимать активного участия в Комитете рю Лурмель и не вступать ни в какую организацию Сопротивления? Я считала, что раз мой муж ведет эту опасную работу, то я, ради Никиты, должна формально стоять вне ее. И когда Игорь Александрович начал вести совсем уж секретную работу в боевой организации, я ни о чем его не расспрашивала, чтобы даже под пыткой никого и ничего не выдать. Ясно, что, насколько это было возможно, я во всем помогала: принимала деньги для Комитета (иногда очень крупные), хранила их, передавала Игорю Александровичу пароли, которые кто-нибудь из его товарищей, зайдя ко мне днем на минутку, специально произносил при мне. Такую же позицию заняла и Ирина Николавна она тоже активно помогала Мужу во всем, что касалось участия в Сопротивлении (и даже скрывала у себя в доме на мельнице в городе Dourdan, где тогда работал инженером-мукомолом ее муж, канадских и американских летчиков, потерпевших аварию или сбитых над французской территорией, — а это уж, в случае доноса, был расстрел для всей семьи), однако сама в Дурданской группе Сопротивления не состояла.

За время существования Комитета помощи на рю Лурмель я иногда, хотя и очень редко, там бывала и познакомилась с Матерью Марией, с Пьяновым, немного с Мочульским, но почему-то совсем не знала о. Дмитрия Клепинина, о чем потом всегда жалела.

Мать Мария с самого начала просто и хорошо меня встретила и несколько раз сама, по собственному почину, приглашала посидеть в свою каморку под лестницей. Говорила: «Пойдемте ко мне, посидим, уж очень я устала нынче». Да и верно, она чуть не каждый день вставала ни свет ни заря и ехала на Центральный Рынок (знаменитое «чрево Парижа» — les Halles de Paris, которые сейчас уж не существуют) — там ее знали и бесплатно давали ей непроданные овощи, картошку, иногда и мяса немного, и она это все сама тащила на рю Лурмель для столовой.

Мы садились — она на какое-то старое кресло, а я на табуретку; комната имела неправильную форму, в стене видна была лестница, висели иконы, с потолка на веревках свисали косы лука, сушеные травы, а на столике, на противне, лежали только что высушенные ягоды или овощи — черника, вишни, морковка.

Мать Мария считала, что несчастных людей, не нашедших себе места в эмиграции, надо сперва напоить и накормить, дать им чистую одежду и т. д. Эти сушения входили в ее программу: когда уж ничего не было (а это в военное время часто случалось), то она пускала в ход свои сушения, и хоть чем-то, да можно было в столовой накормить когда двадцать, а когда и сорок человек. Она была всегда оптимисткой, считала, что все обязательно устроится, и что нельзя никому отказывать в помощи, кто бы ни пришел.

Она отодвигала со лба косынку, так что были видны на пробор причесанные волосы, и закуривала. Курила она много, хотя на людях — избегала; то, что она курила при мне, как бы сразу придавало моим визитам в ее комнату простой тон — казалось, что мы знакомы давно и даже близко.

О чем она со мной беседовала? О текущих делах, о войне — все было так тревожно, мы все болели душой за Россию. Заметив, что я все рассматриваю ее сушения, она как-то спросила меня, сушу ли я тоже овощи и ягоды, как она. Я ответила, что не умею, да мне и в голову не приходило… Тогда она подробнейшим образом мне объяснила, как это делается, и прибавила: «Начинайте сразу, увидите, как приятно будет, если зимой сварите Никите кисель или компот», Вот так сидели мы, и вроде ничего особенного или поучительного не было, но она, конечно, знала, что я отношусь к ней с величайшим уважением.

Я была у ней в ее каморке раза три-четыре — и вот как-то, пожалуй уж под конец, я сидела и слушала ее — как раз про сушение — и вдруг что-то вроде шока, и я во мгновение ощутила, что со мной говорит святая, удивительно, как это я до сих пор не поняла!.. А вот в памяти от этих минут осталось только ее лицо — лицо немолодой женщины, несколько полное, но прекрасный овал, и сияющие сквозь дешевенькие металлические очки, незабываемые глаза.

Летом 1942 г. Мать Мария устроила на рю Лурмель скромный праздник в честь годовщины образования Комитета Помощи; стоял небольшой стол с незамысловатой закуской военного времени, были все дамы, работавшие в Комитете, о. Клепинин и, кажется, Пьянов. Настроение у всех было хорошее, все ждали, что скажет Мать Мария; лицо у нес светилось весельем, на нем даже играла лукавая улыбка и, взяв рюмочку водки, она произнесла маленькую речь про Комитет и его работу, и в конце сделала шутливый комплимент Игорю Александровичу за то, что он сумел устроить это дело, которое уже целый год благополучно здравствует.

Конец 1942 и начало 1943 г. я с Никитой прожила под Парижем, в местечке Villemoisson, снимала там домик — комнату с кухней — потом сильно заболела, и в почти бессознательном состоянии Игорь Александрович отвез меня в город. Это было нелегко — пришлось пешком доползти до электрички, и с вокзала на рикше домой. В этот же день на другой рикше попала я в частную клинику, где провела три недели. Лекарств не было, кормили вареным горохом и помидорами, что могло тогда считаться и большим шиком, но ничего этого я есть не могла — у меня был острый приступ колита. Сестра трижды в день делала мне уколы камфоры и, видно, эти уколы плюс полный голод меня спасли, и мне понемногу стало легче.

Кстати, в этой клинике было не так уж много настоящих больных, а все больше скрывались евреи; уж не знаю, удалось ли им выжить до конца оккупации, — ведь бесконечно жить в клинике запрещено, надо освобождать места для больных.

Как шла жизнь в Париже под оккупацией? Все старались получше одеться, пошикарнее, подчас совсем броско и пестро; у большинства женщин были сапоги и туфли на деревянной подошве, и они, как кастаньетами, отбивали по улице шаг; театры, кино — все было переполнено — ведь это Париж, и парижский шик и темп не умрут из-за того, что по Парижу с жадными лицами шляются «les Fridolins»! Это название из песенки, которую пела солдатня:

«Der heitere Fridolin» — веселый Фридолин. Как только началась война с Россией, все вдруг во французском образе жизни обострилось.

Не надо забывать, что до этого французская коммунистическая партия сочувственно относилась к русско-германскому договору; рабочие открыто против оккупантов не высказывались и Де Голля не поддерживали. Но после 22-го июня 1941 г. все резко изменилось. Подпольные коммунистические ячейки, конечно, существовали; они круто повернули курс, и в стране, где не было настоящей власти, а только правительство, посаженное оккупантами, их голос имел громадное значение. Движение «Резистанса», которое уже существовало, получило вдруг поддержку рабочего люда, а ведь вся Франция была принуждена работать на немцев… Участие в этой акции железнодорожников было чрезвычайно важно; на некоторых заводах — сперва незаметно, а потом все больше — начался саботаж.

Если внешне беззаботное поведение парижской улицы под оккупацией было своего рода фрондой, то внутренний раскол французского общества становился псе чувствительнее; конечно, как всегда, одни обвиняли во всех несчастьях левых, другие — правых. Но вот из-за того, что правительство, подписавшее перемирие с Гитлером, возглавлял маршал Петэн, народный герой (сам он был крестьянский сын, что играло тоже немаловажную роль в его популярности, к тому же он был победителем Вердена) — многие Французы, не только «правые», а самые широкие круги, не смели осуждать правительство Виши и считали, что Петэн чуть ли не спас Францию… Его ответственность в процессе морального загнивания страны очень велика — в этом сомневаться нельзя.

Среди наших друзей и даже родных, большинство было настроено как мы; но среди (французов и русских были поклонники Гитлера, верившие в его звезду, верившие в фашизм и к концу войны примкнувшие к акции генерала Краснова или генерала Власова…

* * *

Первый процесс, о котором мы узнали (насколько это было тогда возможно) со многими подробностями, — это «Дело Музея Человека» в марте 1942 г.; среди погибших там были Борис Вильде и его друг Анатолий Левицкий, оба — молодые ученые. Мать Мария близко знала Вильде, «монпарнасца» из группы русских поэтов, в числе которых был, например, Борис Поплавский. Она и рассказала об этом процессе Игорю Александровичу.

Приблизительно в январе 1944 г. Би-Би-Си в своей французской передаче «Les Francais parlent aux Francais» начало предупреждать о том, что в этом году, в эту весну и лето, будет «высадка», тот самый пресловутый debarquement, о котором столько говорилось, и в который многие уже не верили. СССР все громче и резче требовал образования второго фронта, никогда, впрочем, даже не упоминая о сопротивлении и отчаянной борьбе Англии, когда она в течение целого года одна сражалась против немцев (1940-1941 г. г.)! Конечно, после того, как Гитлер дошел чуть ли не до Урала и половина европейской части России была чуть ли не сравнена с землей, это требование второго фронта стало справедливым; русские уже могли говорить, что по-настоящему никто кроме них не сражается!

Би-Би-Си много раз подряд повторяло: высадка будет, ждите, — если находите нужным или целесообразным, уезжайте заблаговременно в деревню, в родные места, где вам будет легче пережить новый взрыв войны на французской территории… Запасайтесь всем, чем можно: топливом, керосином, свечами, водой — вы можете быть надолго отрезаны от города, от поезда, от любой помощи, Остерегайтесь немцев — они станут еще много злее и мстительнее…

Я с детства твердо верила, что «англичане зря никогда не грозятся» и, если что говорят, то исполняют.

В феврале я пошла в хозяйственный магазин и купила там печурку с длинной трубой; чем ее топить? — да чем угодно, дровишками, даже мелким углем, мячиками из сперва намоченных, потом высушенных газет (оказалось, что такие мячики чудесно горят, медленно, не гаснут, и на них можно сготовить незамысловатую еду, например сварить картошку!). Там же я приобрела и две лампы типа «Пижон» — такие лампы горели вроде свечи, если падали — сами гасли, гореть могли много часов — словом, это было для меня и открытие, и удачная покупка; никогда прежде у меня таких светильников не было; их употребляли в деревнях, где ночью надо пойти в коровник или в подвал за бутылкой красного.

В эти месяцы настроение у нас дома становилось все напряженнее: я каждый день ждала какой-то катастрофы, с трудом могла себя заставить спокойно открыть дверь! Помню как-то, было уже около 10-ти вечера, раздался звонок — а ведь в полночь на улице уж нельзя было оставаться. Открывать? — Нет? Если немцы, все равно войдут. Наконец открываю — стоит Петя Гучков, свойственник Игоря Александровича (его сестра Вера Николаевна была замужем за дядюшкой Игоря Александровича, Геннадием Генад. Карповым). Он входит, а мы оба без голоса от нервного напряжения. «Что это с вами, Нина Алексеевна? Что случилось?» Он и сам напуган. «Ох, — говорю, — да мы боялись немцев, ведь уже одиннадцатый час!» Наконец начинаем смеяться: как хорошо, что страхи не сбылись и что пришел милый и приятный человек.

В феврале 1944 г. случилась беда с нашим другом Сергеем Федоровичем Штерном; до войны мы его не знали, но, едва Игорь Александрович начал свою социальную деятельность, на пути его попался С. Ф. Штерн. Он был еврей, женатый на русской — его жену Марию Ивановну мне так и не пришлось встретить, но Игорь Александрович ее знал, и говорил, что она хорошая, скромная, приветливая и по-настоящему верующая женщина. Недолгое время Игорь Александрович занимался судьбой еврейских детей, родители которых уж были вывезены в лагеря в Германию. Сергей Федорович стал у нас бывать, позже уже с желтой звездой на левой стороне пальто… Положение евреев в это время было в Париже тяжелое: нельзя посещать кафе, нельзя покидать свою квартиру после 8-ми вечера, а, значит, нельзя даже спуститься в бомбоубежище — между тем, как налеты американской авиации становились все более грозными.

Штерн работал в каком-то комитете «защиты евреев», и вот как-то к концу дня он сидел в бюро один; внезапно вошел офицер-гестаповец в форме, молодой, громадного роста, и начал требовать, чтобы Штерн встал и отдал ему нацистский привет. Штерн отказался, сказав, что он уже вежливо поздоровался. Тогда гестаповец набросился на него, повалил на пол и начал жестоко избивать — бил по лицу и топтал сапогами… Штерн пролежал один в бюро до следующего утра, выходить вечером на улицу он не имел права.

Это гнусное дело произвело на нас ужасное впечатление; вскоре после окончания войны Штерн начал болеть, у него начался рак губы, которая была поранена гестаповцем, он очень мучился, и вскоре скончался. Такова судьба одного из добрейших и светлых людей, попавшихся нам на пути в эти годы; он был благотворителем по призванию, причем без малейшего ханжества или особой позы, которую, увы, часто приходилось мне видеть у многих «благотворителей».

Обложка «Вестника»

ЗАДАНИЕ второго номера Вестника остается все тем же: почтить память русских людей, погибших в рядах Сопротивления во Франции и выявить настоящее лицо тех, кто боролся с фашизмом в странах, подвергшихся оккупации во время войны.

Первая часть настоящего выпуска посвящена памяти БОРИСА ВИЛЬДЕ и АНАТОЛИЯ РОГАЛЯ-ЛЕВИЦКОГО, и делу «Музея Человека», в Париже. Их имена теперь навек связаны, и всякий, входя в Музей, где они работали, прочтет оба эти имени на памятной доске. Оба погибли во цвете лет, пожертвовав всей своей личной жизнью, своими успехами и научной карьерой; даже само слово Résistance, которое, очевидно, войдет во французскую энциклопедию в новом его значении — родилось в тайной типографии Музея Человека.

Вильде был не только ученый, он был и поэт (псевдоним Дикой), и спортсмен, человек отчаянной храбрости, даже не чуждый известной авантюрности — подлинное дитя нашей революционной эпохи. Левицкий — человек тоже волевой и вполне современный, но более мягкий, скорее тип того, что принято называть кабинетный ученый.

* * *

Русская женщина в рядах Сопротивления — такова вторая тема этого номера.

Мать Мария

Самоотверженность, работоспособность и героизм, проявленные во время Второй Отечественной войны советскими девушками и женщинами — поразили все умы. Вряд ли найдется сейчас русский человек за рубежом (да и не только русский), который не знал бы имени и истории Зои КОСМОДЕМЬЯНСКОЙ, и не гордился бы ею… Оторванные от родной земли, попавшие за границу зачастую почти в детском возрасте, русские женщины в эмиграции тоже приняли посильное участие в борьбе с фашизмом. Очень многие, рискуя житью своей и своей семьи, укрывали у себя подпольщиков, союзных летчиков и главным, образом, конечно, русских пленных: одевали их и помогали всем, чем могли. Некоторые состояли в подпольных организациях, были связистками, или сражались в партизанских отрядах — из них многие подверглись аресту, пыткам и ссылке в немецкие лагеря смерти. АРИАДНА СКРЯБИНА (Сарра Кнут), партизанка, погибла в бою на юге Франции; красная княгиня Т. ВОЛКОНСКАЯ — участница партизанского отряда; радистка Лили РАЛЬФ, парашютированная во Франции, погибла в Равенсбрюке; С. В. Носович (награждена военным крестом), ответственный работник réseau О. С. M., подверглась избиениям и пыткам, была депортирована в Равенсбрюк; МАТЬ МАРИЯ СКОБЦОВА, резистанка и по духу и по своей деятельности в годы оккупации, погибла в газовой камере Равенсбрюка; О. РАФАЛОВИЧ (награждена медалью сопротивления) была сослана в Равенсбрюк.

Среди трагически погибших русских участниц Сопротивления, прекрасная фигура Княгини В. А. ОБОЛЕНСКОЙ, казненной 4-го августа 1944 г. в Германии — достойна особого внимания и сочувствия, и, по нашей просьбе, C. B. Носович написала краткий очерк, который мы и печатаем, — посвященный последним годам, жизни Вики, ее аресту, допросам и суду. Сколько мужества и упорства проявила эта хорошенькая, хрупкая женщина, оставаясь при этом неизменно скромной, милой, женственной; весь ее духовный облик нам кажется особенно привлекательным. Она сохранила, хотя и жила всегда в Париже, все лучшие основные русские черты, обладала русской талантливостью и работоспособностью, веровала по православному, искренно и без ханжества — словом, все в ней нам и понятно и близко… И думается, что все, кто узнают ее лишь теперь, после ее героической смерти, наверное, полюбят ее легкую тень, так же, как всегда и всюду, вплоть до тюремных камер, все любили жизнерадостную и веселую Вики… …

* * *

К запискам Е. А. Новиковой, пожалуй, нечего добавлять: они достаточно красноречивы сами по себе, несмотря на их удивительную простоту, и незатейливую правдивость. Мы вполне учитываем, что сейчас, когда все так устали от страшных годов войны, будто не хочется еще раз возвращаться к широко уже использованной теме немецких концлагерей. Но нужно, чтобы и теперь еще помнили, чем именно рисковали буквально все участники Сопротивления: сегодня уже будто трудно заставить себя мысленно прожить хотя бы один день в Равенсбрюке или Югендс-лагере — а год, два? Но больше года почти никто и не выдерживал: крематорий дымился и днем и ночью, — все это нормальному человеку непонятно, но просто отмахнуться от этих диких картин — нельзя.

Е. А. Новикова не только прошла через весь этот ад: вернувшись во Францию, она у знала, что ее единственный сын ЮРИЙ, 19-ти лет, арестованный одновременно с ней, по доносу провокатора из «власовцев» — погиб от туберкулеза в ссылке.

Помимо краткого отчета АЛЕКСЕЯ ФЛЕЙШЕРА об его работе в Италии, и заметки В. И. АЛЕКСИНСКОГО об русских людях, сражавшихся в рядах войск Свободной Франции, мы помещаем и статью А. ПОКОТИЛОВА, участника группы Русский Патриот; этот эпизод целиком вошел в книгу Гайто Газданова: «Je m’engage de défendre», изданную на французском языке; он был передан в наш Архив еще задолго до выхода в свет этой книги, и является как бы частью обширного отчета об деятельности группы Русский Патриот, который должен составить главную тему следующего номера нашего Вестника.

Мы постарались при выпуске второго номера, принять во внимание ту дружескую — критику, которую нам пришлось услышать по поводу первого номера, и надеемся, что наше задание теперь выполнено лучше и полнее.

Редакция

Вильде — Левицкий (Дело Музея Человека)

Автор статьи Б. Сосинский

Во внутреннем дворе тюрьмы Фрэн в январе 1942 г. был выстроен деревянный барак, украшенный во всю стену внутри красным флагом со свастикой («черный крест, плавающий в крови» (1)), перед которым стоял стол, покрытый таким же флагом и на почтительном расстоянии от него — 18 некрашеных стульев претенциозного стиля «модерн». В день 8-го января немецкие солдаты в касках введи в этот зал 18 подсудимых, которые перебрасывались шутками, как студенты на годовых экзаменах, чтобы поднять свое настроение. Когда председатель суда предложил обвиняемым услуги сестры милосердия на случай, если кто-нибудь из них не выдержит допроса, громкий молодой смех со «скамей подсудимых» был ему ответом. Прокурор грозно стукнул по столу и крикнул: «берегитесь, скоро слезы сменят смех!»

Так начался при закрытых дверях военный суд над патриотами, или, как говорилось в обвинительном акте, «националистами», который длился больше месяца и стоил семерым жизни, а остальные заплатили каторгой, и который, по месту службы двух его главных героев, вошел в историю под именем «Дела Музея Человека».

В предварительной речи председатель суда подчеркнул, что из 18 обвиняемых, десять жили под фальшивыми паспортами. И в то же время «он произносит удивительное в его устах похвальное слово подсудимым, особенно по адресу Бориса Вильде. Он обращает внимание на поразительный факт, что Вильде нашел в себе моральную силу, будучи в тюрьме, после японского, изучить санскритский язык. И повернувшись к нам, он заявляет о своем чувстве уважения по отношению ко всем нам. Он знает, — говорит он, — что мы вели себя, как подобает французским патриотам, в то время, как его тяжелый долг велит ему вести себя по отношению к нам, как подобает немцу.» Эти сентиментальные слова вызывают лишь иронические улыбки.

Но когда, сорок дней спустя, 17-го февраля тот же председатель, бледный, прерывающимся голосом, читает смертный приговор, его волнение кажется искренним, так же, как и его слова, что он более чем уважает, он преклоняется перед людьми, которых приговаривает к расстрелу. И, действительно, достаточно вспомнить некоторые реплики на этом суде — и особенно заключительные слова приговоренных, чтобы разделить восхищение перед ними «прусского романтика».

Когда прокурор пытается одного из патриотов обвинить ещё и в том, что он будто бы предал одного из своих товарищей, ой получает решительный отпор: «Вы же сами знаете, что мы всё здесь преданы одним лицом, тем, кто получил за это цену наши крови», — на что даже председатель, к удивлению прокурора, утвердительно кивает головой. «Вы меня можете расстрелять, но не обесчестить!» — «Я иду на смерть с высоко поднятой головой: я ничего не сказал при допросе». — «Председатель, наверное, заметил, что за все эти 11 месяцев я не произнесла ни одного слова правды, но это нагромождение лжи имело единственную цель: покрыть товарищей, до которых вы никогда не доберетесь, а совсем не попытку найти себе личное оправдание». — В своем последнем слове Вильде, в нескольких ясных фразах, произносит прекрасную и высоко-гуманную защитительную речь в пользу Мальчугана. Он лично на себя берет всю ответственность. Ренэ ничего не знал, уверяет он, из того, что переносил отсюда, в свободную зону. Он ссылается на молодость Мальчугана. О себе — ни слова. Все его усилие имеет единственную цель: снять всякую вину с Ренэ, спасти ему жизнь«.

Через полчаса после вынесения приговора, немцы снова собирают в том же зале подсудимых и разрешают тем, кто приговорен к каторге, проститься с теми, кого приговорили к смерти. Агнес Гюмбер горячо обнимает Левицкого в момент, когда он беседует, весело улыбаясь, со своей невестой, Ивонн Оддон. Вильде бодро говорит той же Гюмбер: «Не беспокойтесь о вашей семье, о ней позаботятся, пока вы будете в Германии в ожидании победы». И он добавляет: «Победа в 1944 году!» (Эта отдаленная дата сжимает мое сердце! Он предсказывает с такой уверенностью!) Потом, он берет мою руку и внимательно смотрит своими голубыми глазами, светящимися лукавством: «У вас будет много, много работы, Агнес, после освобождения…»

Проходит пять дней, в которые надежды сменяются отчаянием: немцы не могут пройти мимо патетических посланий от Франсуа Мориака, от Поль Валери, от Жоржа Дюгамеля и от мн. др., просящих помилования Бориса Вильде. «Вильде помилован, другие будут помилованы автоматически». По камерам тюрьмы Фрэн передается тревожная фраза Вильде: «Нас, даже помилованных, все равно расстреляют, как заложников: вчера в Париже имел место новый террористический акт против немцев». Эта фраза сменяется полной доверия, мягкой улыбкой Левицкого: «Вы увидите: ни я, ни другие, мы не будем расстреляны».

…"23 февраля в 5 ч. веч. семеро были препровождены из тюрьмы Фрэн на Монт-Валериен. Председатель и прокурор сопровождали их к месту казни. Не было достаточно места у стены, чтобы расстрелять семерых вместе. Вильде, Левицкий и Вальтер (2) попросили умереть последними и без повязок. "Они все умерли героями, — заявил Готтлиб, прокурор" (3).

* * *

За что судили этих людей? Какие обвинения были им предъявлены на суде? Каковой была их фактическая деятельность в подполье, и какое она имела значение для дальнейшего развития Сопротивления во Франции? Каким образом они попали в руки немцев? И, наконец, что это были за люди.

Очень важно сделать ударение именно на дате возникновения этой, одной из первых по времени, подпольных организаций по борьбе с оккупантами: фактически тотчас же после разгрома Франции, в период наивысшей мощи победителя Европы. Уже в августе 1940 г. они распространяли знаменитый нелегальный тракт «33 совета оккупированным», уже тогда расклеивали в телефонных будках, в уборных, даже на немецких автомобилях летучки: «Мы все с генералом де-Голль!», бросали в почтовые ящики, в универсальных магазинах засовывали в свертки материй письмо Д-ра Ривэ, директора «Музея Человека», маршалу Петэну, — и тогда же Вильде и Левицкий задумали свой первый номер органа «Национального Комитета Общественного Спасения» — «Резистанс», вышедший лишь 15-го декабря.

Четыре года спустя крупная ежедневная газета «Резистанс», ведущая свою родословную от детища Вильде-Левицкого, озаглавила статью, им посвященную, так: «Интеллигенция — авангард Резистанса» (4). Действительно, в эту группу входили университетская молодежь, ученые, музейные работники, а так же крупные писатели, как Жан Кассу, Клод Авелин и Пьер Абраам. Общепризнанным их вождем (5) был Борис Вильде первым его заместителем-Анатолий Левицкий (6). Кроме печатной и устной пропаганды, которую они вели, как в Париже, так и в провинции, Вильде проводил весьма сложную и опасную работу по переправке в свободную зону, а оттуда на испанскую границу, добровольцев в армию де-Голля. В обвинительном акте упоминается еще "преступление шпионажа«,- что, по-видимому, относится к двум секретным документам, раздобытым Вильде и Левицким, о строившемся тогда одном подземном аэродроме и о базе подводных лодок в Сан-Назэре, о существовании которой Лондон узнал именно из этого источника. Что за этой подпольной организацией немцы следили уже давно, можно судить по тому, что на суде фигурировала карта Франции, на которой были обозначены все передвижения Вильде в течение нескольких месяцев.

Первый номер «Резистанс» был редактирован тремя писателями, выше упомянутыми, но основная, руководящая передовица была написана самим Вильде, стала одним из лозунгов всего патриотического движения и была в ту эпоху передана лондонским радио: «Сопротивляться! Этот крик идет из ваших сердец из глубины отчаяния, в которое погрузил вас разгром родины. Это крик всех непокорившихся, всех, стремящихся исполнить свой долг». К моменту выхода третьего номера, когда Вильде был в Лионе и его заменял в Париже Левицкий, распорядившийся, в виду приезда из Берлина новой тайной полиции, более опытной, перейти всем на нелегальное положение, — организацию постиг первый удар: арест адвоката Нордмана, который, судя по белью, присланному им домой для стирки, подвергался пыткам. Это именно Нордману было брошено прокурором ни на чем не основанное обвинение в предательстве, а в вечер казни тот же прокурор, сказавший «Они все умерли героями», прибавил: «Даже Нордман» — язвительный оттенок этого добавления относился, конечно, к еврейскому происхождению последнего.

12-го февраля 1941 г. производится обыск в «Музее Человека», арестовывается с десяток служащих, из которых после допроса; задерживаются лишь двое: А. Левицкий и И. Оддон. Д-ру Ривз удается вовремя бежать в свободную зону. После ареста Левицкого скрываются из Парижа и Жан Кассу и Клод Авелин — редакция «Резистанс» разгромлена. Мальчуган Ренэ привозит от Вильде наказ, во чтобы то ни стало выпустить очередной номер органа, чтобы снять подозрения с арестованных. Редактором становится Пьер Броссолетт, крупный журналист, чьим именем названо несколько улиц в Париже и предместьях за героическую смерть в пытках Гестапо в марте 1944 г. Четвертый номер выходит. Но один удар следует за другим — круг все сужается: арестован на испанской границе Жорж Итье, главный помощник Вильде в переправке добровольцев в Африку. И в такой трагический момент, когда все спасаются из Парижа…

…«звонок у входа. Я открываю: ВИЛЬДЕ! Вильде улыбающийся, даже не переодетый, не загримированный. Но вы с ума сошли! Таковым было мое приветствие. Он ответил лаконически: Нужно было, чтоб я вернулся. Мальчуган не появился в Тулузе, где его ждал Вильде: по-видимому, и он арестован. Я продолжаю ворчать на Вильде, умоляя его немедленно вериться в свободную зону. Он дружелюбно посмеивается над моим испугом и говорит, умалчивая о подробностях, что его присутствие в Париже абсолютно необходимо. Да! Но если и вы попадете в тюрьму? Он отвечает, улыбаясь: Моя дорогая, мы все будем там, ведь вы это сами знаете.»

Несколько дней спустя Вильде был арестован при довольно загадочных обстоятельствах: он обедал в одном ресторане с лотарингцем Вальтером, и отлучился на пять минут, чтобы пройти в соседнее кафэ, где у него было свидание по делу о фальшивых паспортах, и… исчез. Лишь впоследствии выяснилось, что когда он переходил площадь, несколько человек на него набросились и кинули его в закрытый автомобиль. Пятый и последний номер героического «Резистанс», стараниями П. Броссолетта и А. Гюмбер, все-таки выходит в конце марта.

* * *

Многое в этом деле осталось загадочным и по сей день. Главных его героев, которые могли бы нам многое разъяснить, нет в живых. Имя виновника разгрома «Нац. Ком. Общ. Спасения», крупного немецкого агента, замешанного и в других аналогичных делах как и другие имена предателей — ныне известны. Личность самого Вильде, еще и до войны, была окутана некоторой таинственностью и легендой. Подпольная жизнь была его родной стихией, — собрания заговорщиков, хранение оружия, борьба со слежкой, опасные свидания,- и если бы не его излишняя любовь к риску, его вечная азартная игра со смертью, — он имел все данные стать руководителем всего движения против оккупантов. Некоторыми его сподвижниками эта азартная игра угадывалась (напр., Клод Авелин в «Europe»), для других, слепо ему веривших, как Агнэс Гюмбер, эта сторона его души была наглухо закрыта. Впрочем, тема это особая, очень любопытная в художественно-психологическом плане, имеющая прямую связь с «Бесами» Достоевского, и мы не станем ее развивать на страницах нашего историко-документального журнала…

Важно лишь одно: что и Вильде и Левицкий посеяли зерна сопротивления против мощного врага, что их журнал, их деятельность, суд над ними и, наконец, их героическая смерть повлияли на многих и многих — и что эти первые ростки выросли в большое патриотическое движение во Франции, и умерли они не только за освобождение своей второй родины (как справедливо говорит Гюмбер: «Vildé était Russe comme Lewitsky, Walter, né a Metz de parents allemands avait opté pour la France et G. Ithier était natif de la République de Panama. On dit qu’ils sont morts pour la France; je pense, moi, qu’ils sont morts AUSSI pour la France!»), a за вечные идеалы, за освобождение всего человечества, чуть было не ввергнутого темным прусским гением в самое страшное средневековье.

БОРИС ВИЛЬДЕ

Автор статьи Владимир Варшавский

Борис Вильде

Борис Вильде (1908-1942 г. г.) Русский, принявший французское гражданство, окончил Историко-Филологический Факультет и Этнографический Институт. Работал при европейском отделе Музея Человека, выполнил две научные командировки в Эстонию и Финляндию. Был мобилизован в 1939-40 г. г. Во время оккупации был судим по делу «Résistance» и расстрелян на Mont-Valérien, 23-го февраля 1942 года. Генерал Де-Голь наградил его медалью Сопротивления, согласно следующему приказу:

«Вильде. Оставлен при университете, выдающийся пионер науки, целиком посвятил себя делу подпольного Сопротивления с 1940 года. Будучи арестован чинами Гестапо и приговорён к смертной казни, явил своим поведением во время суда и под пулями палачей высший пример храбрости и самоотречения»
Алжир, 3 ноября 1943 г.

Этот текст выбит на памятной доске в вестибюле Музея Человека.

***

Прошедшие годы были как страшный суд. Миллионы людей, и в их числе русские эмигранты, были подвергнуты испытанию: не на словах, а на деле, они должны были показать, чем, в действительности, они являются и что по настоящему они думают. «Один берется, а другой оставляется». Люди, принадлежавшие к одному кругу, разделявшие на словах одни и те же взгляды, все казались более или менее одинаковыми. Но проба страшных лет обнаружила незаметные на поверхности обыденной жизни глубинные различия, и мы вдруг увидели настоящие лица наших знакомых, как бы проявленные в свободном действии в обстоятельствах исключительно трагических. Это было сверх ожидания. Теперь уже все забыто, мы снова с одинаковым равнодушием подаем руку и герою и подлецу, и, в восстановившейся «комнатной» повседневности, уже почти неловко говорить: между нами были мученики и герои. А между тем, мы знаем это и не должны забывать, как в эти годы расставились на лестнице восхождения личности: одни в самом низу, другие на средних ступенях, третьи — на верхнем конце, уходящем в открытую вечность жизни.

К этим третьим, чьи доблесть и пролитая праведная кровь спасли честь имени зарубежного русского, принадлежал и БОРИС ВИЛЬДЕ.

Бориса Вильде, Дикого, все любили на русском Монпарнассе за веселый открытый нрав, за товарищество. Никто, даже когда у него самого не было никаких средств к существованию, так легко, заведомо без отдачи, не давал денег в долг. Он никогда не участвовал ни в каких ссорах. Был товарищем надежным и верным. «Хороший малый». Но это, пожалуй, все, что о нем знали. Он не был похож на «героя» нашего Монпарнасса, героя, чей облик, напоминающий отчасти мечтателя из «Белых ночей», вернее всего обрисован в повестях Б. Поплавского и С. Шаршуна. Человек, измученный сознанием своей отверженности, с ужасом чувствуя, что ему нету места в окружающем его чуждом и враждебном мире, — замыкается в своем, недуге, в своих неизъяснимо-сладостных безумных мечтаниях о жизни и любви.

Нет, Борис Вильде шел среди людей, как завоеватель. Он появился в Париже откуда-то из Прибалтики бесстрашным провинциальным русским мальчиком, полным романтических бредней о «подвигах и славе», «жадным к жизни и счастливым, несмотря на нищету и мировую скорбь», как он сам позднее пишет в своих предсмертных тюремных записках.7 Его светлые глаза смотрели на мир и в глаза людям открытым, полным беззаветной смелости, взглядом. Однажды он сказал мне: «я всегда живу так, как если бы завтра я должен был умереть». Отсюда жадность с какой он стремился насладиться каждым мгновением, и в тоже время какая-то отрешенность от всего, что привязывает людей к жизни, т. к. он всегда чувствовал, что все это сейчас может оборваться. Но это не вызывало у него головокружения страха. Наоборот, мне казалось, он был опьянен сознанием, что наша жизнь ничем не охранена от произвола судьбы и смерти, и мы, как все живое, рождены для существования, приключений и риска. В тюрьме он пишет: «Ты поклялся самому себе сделать из твоей жизни игру забавную, капризную, опасную и трудную…»

Но Вильде не стал ни искателем приключений, ни ницшеанцем ни новым Ставрогиным, хотя у него было достаточно для этого силы.

Обладая ясным умом, огромной волей и железной выносливостью, всегда бесстрашно идя на риск, он мог добиться всего на любом общественном поприще. Он был щедро наделен для этого способностью подчинять людей своему влиянию, орудовать понятиями и словами и еще в большей степени «математическим разумом», необходимым для научных занятий. Учился он с необыкновенной легкостью. После пьяной бессонной ночи садился за научную книгу с головой совершенно ясной. Уже в тюрьме, в течение восьми недель, занимаясь по 2 по 3 часа в день выучивает древнегреческий, достаточно чтобы при помощи словаря разобрать любой текст. Мне пришлось слышать его доклады по самым разнообразным вопросам этнографии, антропологии, языковедения, социального и экономического строя различных исчезнувших и современных цивилизаций, и по тому, с каким вниманием и интересом его слушали заслуженные седовласые специалисты, я мог судить, что его доклады были не только блестящи по построению и ясности изложения, но основанными на углубленном знании предмета.

Но Вильде было совершенно чуждо самодовольство «умных людей», самоуверенно говорящих о чем угодно. Все мы чувствовали, встречаясь с ним, как под этой поверхностью «умного человека» скрывалось что-то более глубокое: непосредственная, первородная интуиция жизни, содержание которой нам оставалось, впрочем, несколько неясным и загадочным, т. к. он сам очень редко и очень скупо об этом говорил. Однажды, на мой, вопрос, почему он занимается сразу столькими науками, он, усмехнувшись, ответил: «единственная наука меня интересующая, это наука жизни». Это меня удивило. Я знал, что он не занимается школьной философией и никогда не участвовал в том беспардонном метафизическом остроумничании, которое, с легкой руки «учеников» Мережковского, буйно цвело на нашем Монпарнассе. Теперь, когда опубликованы его тюремные, сделанные в ожидании расстрела, записи, нам несколько больше приоткрывается его мысль. Впрочем, он сам оговаривается о трудности ее выразить, не впадая в «литературу»: «а между тем, несмотря на противоречия чувств, я с такой совершенной ясностью вижу то, что я хочу перевести на слова». Эта ясность видения, не выразимая словами, только подтверждает, что перед нами не произвольная спекуляция, а подлинная интуиция, силящаяся проникнуть в самый «предмет» жизни.

Но, может быть, еще больше, чем предсмертный дневник, самые поступки Вильде позволяют догадываться о содержании этой интуиции, приведшей его к высшей жертве, вовсе не к ставрогинской «так сказать, насмешливой» жизни, чего можно, казалось было, ждать от человека, бывшего в молодости, по его собственным словам, чудовищем.

«В 17 лет ты замыкаешься в великолепном безразличии. Ты еще сохраняешь любопытство к жизни, ты забавляется; но ты никого не любишь, ни жизнь, ни самого себя, ты не принимаешь ничего всерьез. Ты смотришь на мир и на жизнь, как на игру довольно забавную, но не больше» — напишет он в предсмертный час, оглядываясь на свое прошлое. Но под этой поверхностью несколько байронического, но в действительности очень доброго, «чудовища», жила душа, стремившаяся к приключениям совсем другого рода, чем развлечения «Принца Гари».

В 22 года Вильде становится зачинщиком движения в пользу автономии ливов. Тюрьма, высылка. В Германии, во времена первых успехов расизма, он ведет коммунизанствующую деятельность. Новое тюремное заключение. Очутившись во Франции, он мечтает присоединиться к испанским республиканцам. Но женитьба и увлечение научной работой в «Музее Человека», как будто дают новое направление его жизни, уводят его от беспокойных, романтически-революционных порывов его юношеских лет. Начинается война. С первых же дней Вильде на фронте. Томится от бездействия месяцев drôle de guerre. Хлопочет о зачислении в экспедиционный корпус в Норвегию. В 1940 году, после разгрома армии, бежит «из плена и, уже через несколько недель по возвращении в Париж начинает движение борьбы против немецких оккупантов, движение, которому он первый дает имя Résistance.

Все это говорит о том, что в действительности это был один из тех, постоянно являвшихся в истории русского общества, беспокойных, волевых и смелых людей, которых влечет какая-то сила всюду, где борьба против угнетения и несправедливости, будь то революционное движение, война за освобождение славян или Трансвааль. Этими людьми, в сущности, двигает та же, видимо питаемая глубокими течениями народной жизни, русская идея, которая нашла свое выражение в творчестве великих русских писателей и мыслителей, как пророки Израиля, всегда возвышавшие свой голос, когда где-нибудь в мире совершалась несправедливость. Но тогда душа этих людей с ее огромными силами действия не может удовлетвориться словом, ей нужно непосредственное участие в борьбе, в которую они бросаются бесстрашно, не только не останавливаясь перед угрозой пыток, тюрьмы и казни, а, наоборот, как бы ища смерти, как будто зная не разумом, а всем сердцем, что только смерть за други своя является высшим свершением личного существования. Трагическая развязка повести жизни Вильде: смерть под пулями немецких палачей, .озарив последним, уже неземным светом его духовный облик, делает больше невозможным сомнение в том, что он был из этих людей, и что к этой цели под личиной демонического равнодушия всегда двигалась его душа.

Впрочем, люди, близко его знавшие, уже и раньше могли об этом догадываться. Появляясь на Монпарнассе, только как случайный гость, он становится одним из самых деятельных участников кружка, в 1938 г., как бы в предчувствии грядущих событий, основанного Ильей Исидоровичем Бунаковым-Фондаминским.

Это был кружок почти тайный, негласный, только немногие в него были приняты. Сам Илья Исидорович называл его орденом.

Чем занимались в этом кружке, в чем была его цель? На собраниях здесь читались и обсуждались доклады по политическим и социальным вопросам. Но это не был политический кружок в тесном смысле слова. В него входили люди разных взглядов и разных миросозерцании. Общим было только одно: желание служить идеалу правды, сияющему как самая яркая звезда на восходящем небе России. Собственно, в рассказе об этой звезде было все содержание того предания об ордене русской интеллигенции, которое И. И. Фондаминский старался передать нам, эмигрантским сыновьям.

Когда наступили дни испытания, почти все участники этого кружка доказали на деле, что все эти разговоры не были для них только прекраснодушной болтовней: погибли в Германии сам И. И. Фондаминский и мать Мария; расстрелян немцами — Б. Вильде; В. Алексинский, В. Андреев, Б. Сосинский, А. Угримов, рискуя не только своей головой, но и жизнью своих жен и детей, принимают героическое участие в борьбе с врагами России и всего человеческого мира. Ни один из членов кружка не стал колоборантом.

Теперь нам кажется естественным, что именно в этом кружке Б. Вильде должен был стать одним из самых главных деятелей. Но тогда мы еще сомневались. Нам казалось: он слишком ценит удовольствия, слишком увлечен своей- научной карьерой. Однажды, в ресторане, когда после плотного обеда, он с несколько детской важностью с наслаждением закурил толстую сигару, я подумал: нет, он слишком любит жизнь. Не выдержав, я спросил тогда, как он относится к нашему кружку и к тому, ради чего мы его затеяли. Он посмотрел на дым своей сигары, потом слегка удивленно на меня и с наивностью, всегда в нем появлявшейся, когда он был совершенно серьезен, сказал: «Это главная цель моей жизни».

Теперь мы знаем: это было, правда.

***

Во французских книгах, журналах и газетах уже появились воспоминания о Вильде, этом замечательном русском человеке, чье имя стало легендарным среди участников Сопротивления во Франции. Придет время (во всяком случае, хочется этому верить) будет издан по-русски сборник его памяти.

В этом номере Вестника русского сопротивления напечатаны переводы дневниковых записей, сделанных им в тюрьме и последнего письма Вильде жене. Выдержки из них были уже несколько раз цитированы в настоящей статье. Нас удивляет сначала, что мы не находим в этих записях почти ни слова о причинах, побудивших его начать борьбе против немецких оккупантов. Очевидно, для его совести здесь не было вопросы, и это решение было единственно возможное, само собою подразумевающееся, не подлежащее обсуждению. Одно из тех решений, которые принимаются сразу, без колебаний, прежде чем разум подсказывает какие-либо доводы, и не нуждаются в разъяснениях, т. к. отвечают всему глубинному составу мыслей и стремлений, всей жизни, всем вошедшим в плоть и кровь понятиям о своем назначении, о человеческом достоинстве, о чести.

Когда немецкий обвинитель сообщает ему о своем решении требовать для него смертной казни, он записывает: «быть расстрелянным это, в некотором роде, логическая развязка моей жизни».

Коченеющей от холода рукой, страдая от голода и отсутствия табака, он начинает тогда писать диалог перед лицом смерти между своими двумя воображаемыми «я». В этом диалоге, вспоминая свою жизнь и стараясь понять ее значение, он рассказывает свою духовную биографию: «Знаешь ли ты в чем смысл твоей жизни? Оглянись назад на твое прошлое и ты увидишь, что твое становление было историей твоего очеловечения». И он описывает, как «чудовище равнодушия», каким он чувствует себя в 17 лет, постепенно начинает приобретать любящую и страдающую душу человеческого существа. «В один прекрасный день великолепное здание твоего равнодушия дало трещину. Это началось со встречи с твоей женой.»

В пробитую брешь проникают все человеческие чувства: «Ты не отдавал самому себе отчета, как мало-помалу ты привязывался к людям, к жизни: ты их любил.»

В конце этого пути очеловечения его душа приходит к чувству «жизни вечной» и «любви более реальной, чем смерть». «Вечное солнце любви всходит из бездны смерти»- говорит он в прощальном письме жене, написанном за несколько часов до расстрела.

На первый взгляд может показаться: эти строки в своей возвышенной поэтичности сравнимые в современной литературе, пожалуй, только с некоторыми страницами Моргана, говоря нам о самом главном «открытии», сделанном Вильде в предсмертном усилии интуиции, и бесконечно важные для наших мыслей о последней борьбе, ждущей душу каждого из нас, — в то же время ничего нам не. объясняют в политической работе Вильде, приведшей его под дула двенадцати немецких винтовок. Но думается это действительно только на первый, поверхностный взгляд. Если же вглядеться, то станет понятным, что именно из этого глубинного стремления человеческой души к любви и вечной жизни вытекает та не случайная и временная, а абсолютная непримиримость к фашизму, которая определяет все политические поступки Вильде. Идя по пути очеловечения он неизбежно должен был столкнуться с фашизмом, двигающимся в направлении прямо противоположном: к истреблению в душах людей всего истинно человеческого.

Последнее письмо Бориса Вильде к жене

Простите, что я обманул Вас: когда я спустился, чтобы еще раз поцеловать Вас, я знал уже, что это будет сегодня. Сказать правду, я горжусь своей ложью: Вы могли убедиться, что я не дрожал, а улыбался, как всегда. Да, я с улыбкой встречаю смерть, как некое новое приключение, с известным сожалением, но без раскаяния и страха. Я так уже утвердился на этом пути смерти, что возвращение к жизни мне представляется очень трудным, пожалуй, даже невозможным.

Моя дорогая, думайте обо мне, как о живом, а не как мертвом. Я не боюсь за Вас. Наступит день, когда Вы более не будете нуждаться во мне: ни в моих письмах, ни в воспоминании обо мне. В этот день Вы соединитесь со мной в вечности, в подлинной любви.

До этого дня мое духовное присутствие, единственно подлинно реальное, будет всегда с Вами неразлучно.

Вы знаете, как я люблю Ваших родителей: они мне стали родными. Благодаря таким французам, как они, я узнал и полюбил Францию. Пусть моя смерть будет для них скорей предметом гордости, чем скорби.

Постарайтесь смягчить известие о моей смерти моей матери и сестре. Я часто вспоминал о них и о моем детстве. Передайте всем друзьям мою благодарность и мою любовь…

…Моя дорогая, я уношу с собой воспоминание о Вашей улыбке. Постарайтесь улыбаться, когда Вы получите это письмо, как улыбаюсь я в то время, как пишу его (я только что взглянул в зеркало и увидел в нем свое обычное лицо). Мне припоминается четверостишие, которое я сочинил несколько недель тому назад:

Comme toujours impassible
Et courageux inutilement,
Je servirai de cible
Aux douze fusils allemands.

Да, по правде, в моем мужестве нет большой заслуги. Смерть для меня есть лишь осуществление великой любви, вступление в подлинную реальность. На земле возможностью такой реализации были для меня Вы. Гордитесь этим. Сохраните, как последнее воспоминание, мое обручальное кольцо.

Умереть совершенно здоровым, с ясным рассудком, в полном обладании всеми своими духовными способностями, — бесспорно такой конец более по мне, разве это не лучше, чем пасть внезапно на поле сражения или же медленно угаснуть от мучительной болезни. Я думаю, это — все, что я могу сказать. К тому же, скоро пора. Я видел некоторых моих товарищей: они бодры. Это меня радует.

Бесконечная нежность поднимается к Вам из. глубины моей души. Не будем жалеть о нашем бедном счастье, это так ничтожно в сравнении с нашей радостью. Как все ясно! Вечное солнце любви всходит из бездны смерти… Я готов, я иду. Я покидаю Вас, чтобы встретить Вас снова в вечности. Я благословляю жизнь за дары, которыми она меня осыпала…

Понедельник, 23-е Февраля 1942 года

Диалог в тюрьме

24-ое октября 1941 г.

Этой ночью я размышлял о смерти. Это было нечто вроде внутреннего диалога между двумя я, обоими одинаково подлинными. Их трудно точно определить, потому я просто обозначаю их, как первое и второе я.

1. Итак, дорогой друг, нужно серьезно учесть возможность смертного приговора.

2. Нет, нет, я не хочу этого. Все мое существо тому противится, я хочу жить. Будем бороться, будем защищаться, попробуем бежать. Все, только не смерть.

1. Послушай, не может быть, чтобы ты говорил серьезно. Разве ты придаешь жизни такую ценность?

2. А ты? Совершенно искренно?

1. Инстинкт силен, но я умею рассуждать и заставлять повиноваться мое животное начало.

2. Животное начало? С каких пор ты относишься к этому началу с таким презрением? Разве, например, хороший обед не доставил бы тебе удовольствия? Представь себе: дюжина жирных устриц, свежая форель, горячий ростбиф или жареный цыпленок… все это с хорошими старыми винами, которые может дать только Франция. Тонкий, едкий сыр, ароматное кофе со старым коньяком? Крепкая папироса, которая кружит и дурманит голову? Все это способно было бы перенести тебя в светлый мир радости жизни и даже высокой поэзии. Не так ли?

25-ое октября.

1. Мой бедный друг. Ты говоришь с пафосом о застольных радостях. Это — умственная деформация под влиянием семимесячных лишений. Я согласен, что это все не плохие вещи. Ты даже мог бы не описывать мне изысканного обеда: ведь даже тюремная похлебка доставляет большое удовольствие, когда человек голоден. Конечно, есть и пить приятно. Но не будем преувеличивать. Да, я люблю хорошие вина и вкусные блюда, но не настолько, чтобы делать из них предмет моих мечтаний. Я думал о них, садясь за стол, и забывал потом. Нет, не об этом я буду жалеть. К тому же я уже этим насладился. При злоупотреблении же можно нажить болезнь желудка и подагру. Сейчас, наголодавшись в тюрьме, ты стал так напряженно думать об этом: табака мне правда сильно не достает, но не будем все же придавать всему этому жизненного значения…

2. Но неужели ты с такой же легкостью отказываешься от умственных наслаждений? Подумай о книгах, которые ты хотел прочесть и не прочтешь никогда, о путешествиях, которых ты не совершишь, о тех открытиях в области языковедения, которые ты мог бы сделать, о картинах, которых ты больше никогда не увидишь (а ты помнишь, например, каким откровением явилась для тебя живопись на выставке итальянского искусства); ты не увидишь никогда больше ни Венеры Боттичелли, ни солнца Гогена, ни человечества Родена.

26-ое октября.

1. Да, эти вещи прекрасны и ты забываешь еще о самой прекрасной — о музыке. О, я знаю, что я мало в ней смыслю, но это не мешает мне любить ее. Не всю, но есть вещи, которые меня живо трогают, заставляют дрожать, приоткрывают предо мной область иррациональной действительности. Я имею в виду Моцарта, Бетховена и особенно необычайной нежности и прозрачности увертюру «Хованщины» Мусоргского, которая как бы все принимает и все разрешает, даже самую смерть, чтобы затем торжественно и без сожаления раствориться в Нирване. Это самое не материальное и не определимое из искусств, вызывающее не ощущения, а душевные состояния. В сущности, то, что я больше всего люблю в музыке — это посвящение к смерти.

Но разве на этом пути я уже не достаточно посвященный? Итак?

Путешествия? Да, если бы я еще раз смог увидеть пред собою бесконечный морской простор, услышать шум волн, забраться в лес и сквозь ветви следить за облаками, войти на вершину горы и с ее чистой высоты глядеть на снежные верхушки и темные ущелья, и на цветущую долину вдали, где можно лишь догадываться о присутствии людей. Да, тяжело, очень тяжело отказаться, от этого. Не от странствований, а от природы. Но и этим я уже насладился. Ты помнишь, однажды над Грассом, я смотрел на дивную картину природы — красивые деревни с черепичными крышами в цветущих мимозах и нежно голубой залив в лучах заходящего солнца. Я говорил себе: быть может я более никогда не увижу этой красоты, но я всегда буду помнить о ней и о том, что я тогда думал. И я не забыл о ней, как не забыл ни о прибрежных дюнах, ни о розовых скалах Бретани, ни об утесах Оверни, ни о ветре, раздувающем паруса на Псковском озере… И я надеюсь, что если я буду расстрелян, то это произойдет не в погребе, а на чистом воздухе, в широком поле, при розовом свете зари. И я знаю, что это последнее ощущение природы, по своей силе, будет стоить долгих годов дальних странствований.

Книги, которые я мог бы прочесть? Будем искренни: по мере того, как старишься, выбор книг все более и более суживается.

Несколько глав Евангелия от Матвея, несколько мыслей Паскаля, отрывки из Ницше, несколько страниц Толстого, Жида, два или три стихотворения; таков, если говорить с полной откровенностью, окончательный итог моих чтений.

Конечно, есть не мало вещей, которые я хотел бы прочесть или перечесть, но нужно ли пить чашу до последней капли? Или ты серьезно думаешь, что я найду там откровение? Что моя правда может быть скрыта в книге другого?

2. А книги, которые ты мог бы сам написать?

1. Хорошее дело. В юности у меня был небольшой талант, но у меня не хватило ни наивности, чтобы «воссоздавать» мир, ни достаточной глубины, чтобы его разъяснить. И даже, если бы я нашел сейчас, что сказать, то — зачем?

У меня нет честолюбия (быть может, потому, что слишком много гордости) и я не ищу славы. И что ты хочешь, чтобы я сказал людям, какую новую правду, которая того бы стоила? Люди не нуждаются в моей правде.

2. Да, поговорим о людях. Ты их отвергаешь? А твои, родные, твои друзья? А Франция? Прости, если мой вопрос кажется тебе смешным, но ведь найдутся люди, которые приклеят к твоему имени «Mort pour la France».

27-oe октября.

1. Он нисколько не смешон. Быть может, нет тому причины, но я люблю Францию. Я люблю эту прекрасную страну, люблю ее народ. Да, я знаю, как он мелочен, эгоистичен, как он прогнил политически, он — жертва своей минувшей славы; но при всех своих недостатках, он остается бесконечно человечным и ни при каких условиях не хочет пожертвовать ни величием, ни скорбным уделом человека. Не надо, впрочем, искать тому объяснений, допустим просто, что моя любовь к Франции есть то, что Гете называет die Wahlverwandtschaft, и я не верю в ее окончательное падение, хоть и предвижу долгие годы заблуждений, лжи и низости. И для того, чтобы подлинная Франция могла возродиться, необходимы жертвы. Поверь, мне, напрасных жертв не бывает.

У меня есть родные, которых я искренно люблю и есть друзья. Вот почему, я еще долго буду жить в их памяти. Или ты хотел бы пережить своих близких и видеть, как они уйдут, один за другим? Ведь каждый раз — это была бы твоя собственная смерть. Ведь это вроде той собаки, которой хозяин каждый день отрезал из человеколюбия кусок хвоста.
Нет, я не отвергаю людей. Это пришло не сразу, но я научился их любить. Порой я презираю их, но в то же время люблю. Я никогда не действовал под влиянием ненависти (жалею, что мне не хватает этого человеческого опыта), но я к ней совершенно не способен, быть может, тоже из-за презрения. Но, говоря откровенно, я прекрасно обхожусь без людей. Одиночество меня никогда не угнетало. К тому же, ты ведь знаешь, что появляешься на свет и умираешь — всегда один.

2. А твоя жена?

28-ое октября.

1. Вот это удар в самое сердце. Я знаю, что мне невозможно от нее оторваться. Но ты же не думаешь, что эта любовь исчезнет вместе с жизнью? Если бы это было так, жить бы не стоило. Но успокойся: любовь есть единственная реальность, которую мы здесь постигаем, более реальная, чем жизнь и смерть.

2. Признаюсь, у тебя нет недостатка в ответах и искусных доводах. Итак, ты думаешь покинуть эту землю, которую ты, однако, любишь, без большого сожаления и даже мнишь найти в том некоторое преимущество? Убедить ты меня не можешь, я знаю, что я теряю, но не вижу, что я выигрываю. Я не хочу сомневаться в твоей искренности, но не стараешься ли ты представить зло за благо?

1. А даже, если бы это была правда? Нужно уметь переносить свой удел, как носят корону. Но разуверься. Теперь мой черед переходить в наступление. Я хочу вернуть тебя к самому себе. Выслушай меня хорошенько…

29-ое октября.

Становится холодно и сыро. Дни делаются короткими, и нам не дают света. Я учусь спать двенадцать часов и более. Много снов. Синтетический характер людей, которых я вижу во сне. Вот уже четыре дня, как я с трудом пишу мой диалог. С трудом, т. к. холодно рукам, я должен беречь бумагу, y меня нет папирос, и, в особенности, потому, что трудно не впадать в литературность. Я не смог отделаться от этого искушения в начале. Не нужно писать много сразу и давать себе увлекаться. A между тем, я совершенно ясно вижу то, что должен передать словами: это очень просто, несмотря на все противоречия в чувствах.

1. Тебе тридцать три года. Это прекрасная пора, чтобы умереть. Иисус умер в эти годы, и Александр Великий. Пушкин был убит тридцати шести, Есенин тридцати лет покончил с собой. Я не хочу уподоблять тебя этим людям, но не хочу показать тебе, что другие совершили свою жизнь в твоем возрасте, выполнили свое призвание. Ты не имел призвания, но ты тоже должен был «совершить» свою жизнь, осуществить ее смысл. И я утверждаю, что ты это сделал, и тебе не остается ничего прибавить к своей жизни. Знаешь ли ты, в чем смысл твоей жизни? Оглянись назад на свое прошлое, и ты увидишь, что твое становление было историей твоего очеловечения.

Это тебя удивляет? Я тогда напомню немного тебе твое прошлое. Ты был слишком умным, слишком смелым и слишком чувствительным юношей. С такими свойствами никогда не останавливаются на полдороге. Ты мог бы покончить с собой, как твои друзья Кутт или Орлов, или пойти в монастырь, как Иртель. Или еще: сделаться алкоголиком, как Каучус. Но ты нашел четвертое решение: ты сделался чудовищем. В семнадцать лет ты замыкаешься в великолепном безразличии. Ты еще сохраняешь любопытство к жизни, ты забавляешься, но все это поверхностно, ты никого не любишь, ни жизни, ни самого себя ты не принимаешь ничего всерьез. Ты смотришь на мир и на жизнь, как на игру довольно забавную, но не больше. И это не была поза, это было серьезно. Ты помнишь 1924-й год? Ты чуть не погиб тогда, один ночью в маленькой лодке во время бури на Псковском озере. Ты считал себя погибшим и царственно забавлялся и, борясь с волнами, тешился тем, что ты сильней бури и бросал вызов смерти. Ты поклялся себе сделать из жизни забавную, капризную, опасную и трудную игру. Да, ты был почти совершенным чудовищем в своем безразличии, и, если ты не был счастлив, ты был, по крайней мере, неуязвим.

31-ое октября.

Этой ночью, мне снилось, что я посетил поле сражения между Меш и Шарлемон, там, где мы похоронили Dewailly, Casture, Kohi. Я нашел лишь два креста, сделанных из досок от ящика со снарядами. На одном я прочел: Michael Devail (почему-то вместо Michel Dewailly), на другом, кстати без большого удивления, я прочел свое имя.

Мишелю было двадцать восемь лет. Это был юноша красивый, веселый, полный жизни и хороший товарищ. Когда он выпивал, он пел и довольно хорошо арии из опереток и опер, чаще всего: фигаро здесь, фигаро там… Мы вместе ездили в Париж и обратно в последний раз в отпуск. При отъезде из Парижа, я познакомился с его родителями — он был единственный сын — и с пришедшей на вокзал его молодой и красивой женой. Жена держала на руках их ребенка. Она долго махала платком среди многих других, покидаемых в сером сумраке вокзала. Я помню фразу, которую он сказал, оторвавшись от окна: «Итак, мы запаслись счастьем еще на три месяца». Это не было на три месяца, мой бедный Мишель, это было навсегда. Он умер счастливым, внезапно: одна пуля в сердце, другая в голову…

1. В последующие годы ты узнал две новых вещи: вечность и дружбу. Редкие и краткие минуты — как блеск молний, когда ты познавал «вечную жизнь» (я пользуюсь твоим выражением, за недостатком подходящих слов) только усилили твое равнодушие к земной жизни. Игра жизни даже утратила для тебя свою легкую прелесть. Дружба только усиливала твое одиночество. Твои друзья были лишь подорожными спутниками, с которыми делаешь часть пути до ближайшего перекрестка, после чего остаешься более одиноким. К тому же ты был слишком непроницаем для друзей. Нет ничего более ясного и совершенного, чем равнодушие. Узнаешь ли ты себя в этом чудовище?

2. Я не очень люблю это слово «чудовище». Не будем преувеличивать. И почему не признавать ценности этого равнодушия? Если оно не давало мне счастья, оно, по крайней мере, спасало меня от страданий. Я не придавал большой цены жизни, а потому мог легко и свободно наслаждаться многим. Я иногда жалею об этом состоянии.

1. Не я. К тому же, эти сожаления ничего не дают. В один прекрасный день великолепное здание твоего равнодушия дало трещину. Это началось со встречи с твоей женой. Сначала ты не отдавал себе отчета в опасности, потом ты захотел вернуться назад, но было уже поздно, трещина была слишком велика. Несмотря на это ты еще годы боролся, прежде, чем признать свое поражение. И лишь совсем недавно ты понял, что это поражение было и победой.

2. Да… Мне казалось что я изменял самому себе соединив наши две жизни; я отказался от своего сурового одинокого будущего. Но это было сильней меня: отныне я ощущал в себе душу человеческого существа.

2-ое ноября.

1. Да, именно, и в этом суть твоего превращения. Я не останавливаюсь на подробностях, я знаю, как постепенно все человеческие чувства проникли в твою душу. Ты узнал стыд сожаления, самолюбие. И главное, ты узнал любовь. Ты не отдавал себе отчета, как постепенно ты привязывался к людям, к жизни: ты их любил.

2. Нет, я не отдавал себе отчета. Часто я бывал сам этим поражен. Когда, по возвращении, я впервые увидел в Париже немецких солдат, физическая острая боль в сердце дала мне понять, как я любил Париж и Францию (8). Но особенно сейчас. Из неопубликованного письма Вильде к своей жене от  16-го июля 1940 г.: «…Никогда Париж не был столь прекрасен. Немецкие войска дефилируют перед Трокадеро, чтобы любоваться единственной в мире панорамой. Кажется, что город делает все возможное, чтобы покорить покорителей… Как публичная девка… Толпа тюрьме, я смог немного яснее разглядеть и открыть в себе ту любовь, о которой ты говоришь.»

1. Помнишь ли ты слова, сказанные тобой на похоронах товарищей, убитых около Меш: «Быть может однажды, мы позавидуем их смерти». Ну, что же, завидуешь ты им? Хотел бы ты умереть, как они, не имея времени ни для страдания, ни для, страха? Отвечай мне откровенно.

2. Нет, я ни за что не хотел бы всего этого лишиться. Я понял, чем может быть любовь. Правда, я страдал в тюрьме, но мне всегда, нравилось искать самого трудного. Зачем желать. легкой смерти? Я слишком горд для этого.

1. Вот где мы согласны. Ты понял любовь и ты любишь. О, твоя любовь еще очень бедная и жалкая. Но она все же из той же божественной сущности, как и совершенная любовь, которую можно найти лишь в смерти. И разве ты думаешь еще что-нибудь здесь постигнуть? Даже, если ты проживешь еще пятьдесят лет?

Ты никогда не будешь так духовно богат и свободен, как сейчас. Постигаешь ли ты смысл происходящего? Много раз ты мог умереть, случаев к тому было достаточно. Но это была бы слишком легкая смерть. Равнодушному, не трудно покинуть этот мир. Но ты предпочел бороться, победить, или пасть в борьбе. Ну что же, это лучшая минута для того, как мне кажется. Ты полон сил, и ты любишь эту жизнь со всем жаром новообращенного, со всей жадностью и свежестью молодости. Или ты мнишь вечно хранить нетронутой твою любовь? Или ты хочешь быть свидетелем собственного оскудения, покидать этот мир медленно и незаметно, не имея ничего, о чем пожалеть, и в последнюю минуту убедиться, что ты уже давно умер?

2. Ты все же несколько парадоксален. Зачем было тогда убеждать меня примириться с смертью, если ты видишь благо именно в том, что я привязался к жизни? Или ты хочешь все же облегчить мне смерть?

1. О, об этом я не беспокоюсь. Если ты меня послушаешь и охотно примешь смерть, тогда протестовать буду я. Ведь, в конце концов, я — это ты, а ты — это я. Чем больше оснований я нахожу для смерти, тем более я привязываюсь к жизни, моя гордость находит в этом новое удовлетворение и я снова стремлюсь к смерти.

Если бы я был христианином и имел бы веру… Но это было бы слишком легко. Я ничего не знаю о потустороннем. У меня есть только сомнения. Жизнь вечная, однако, существует. Или это страх перед небытием заставляет меня веровать в вечность? Но небытия не существует. Что ты об этом думаешь?

2. Я, я знаю лишь одно: я люблю жизнь.

1. Следовательно, существует любовь. Остальное неважно. Раз существует смерть, она не может быть ничем иным, как любовь.

БОРИС ВИЛЬДЕ

«Europe», n. 5. 1946.
(Перевод с французского К. В. Г.)

АНАТОЛИЙ ЛЕВИЦКИЙ

Анатолий Левицкий

Анатолий Левицкий (1901-1942 г. г.) Русский, принявший французское гражданство, окончил Историко-Филологический Факультет и Этнологический институт, заведующий одним из отделов Музея Человека. Был одним из самых деятельных организаторов этого Музея, известен своими трудами о шаманизме. Мобилизован в 1939-40 г. г.

Во время оккупации был судим по делу «Résistance» и расстрелян на Mon-Valérien 23-го февраля 1942 года.

Генерал Де-Голь наградил его медалью Сопротивления, согласно следующему приказу: «ЛЕВИЦКИЙ. Выдающийся молодой учёный, с самого начала оккупации в 1940 г. принял активное участие в подпольном Сопротивлении. Арестован Гестапо, держал себя перед немцами с исключительным достоинством и храбростью, вызывающим восхищение». Алжир, 3 ноября 1943 г.

Текст выбит на памятной доске в Музее Человека.

Прощальное письмо родным и друзьям Анатолия Левицкого

Дорогие мои,

Пишу вам всем вместе, так как мне трудно написать каждому отдельно, да и в сущности, это было бы ни к чему.
Знайте, что я люблю вас всей душой и жалею, что не достаточно вам это доказал, пока было еще не поздно.
Не могу себе простить горя, которое я вам причиняю, и умоляю вас простить меня всем сердцем, без всяких задних мыслей.

Я не ожидал столь быстрой развязки, но быть может лучше, что это так.

Я готов уже давно и совершенно спокоен. Мне кажется, что душа моя в мире с Богом. Да исполнится Его воля.

Пусть возьмет Он и вас под Свое высокое покровительство!

В последний раз от всей души обнимаю вас.

АНАТОЛИЙ.
Фрэн, 22-е февраля 1942 г.

Вики Оболенская (Вера Аполлоновна ОБОЛЕНСКАЯ)

Автор статьи С. В. Носович.

Вики Оболенская

Рожденная Макарова, родилась в Москве 4 июня 1911 года. Казнена в тюрьме Plotzensee в Берлине 4 августа 1944 года. Посмертно награждена орденом Почётного Легиона, Военным Крестом с Пальмовыми ветвями и медалью Сопротивления. Выписка из приказа: «Младший лейтенант F. F. I. , основательница, главный секретарь О. С. М. — участница Сопротивления с 1940 года. Будучи арестована, вывезена в Германию и гильотинирована в Берлине, явила собой всем прекрасный пример преданности Франции и героизма в борьбе с гитлеризмом» (Подписи: Бидо и Мишлэ).

Из приказа Фельдмаршала Монтгомери: «Этим приказом я хочу запечатлеть моё восхищение перед услугами, оказанными Верой Оболенской, которая, в качестве добровольца Объединённых Наций, отдала свою жизнь, дабы Европа снова могла стать свободной» 6 мая 1946 г.

***

Встретила я Веру Оболенскую, Вики, в первый раз на вечере у наших общих французских друзей, Arthuys; в последний раз видела ее на прогулке во дворе берлинской тюрьмы. Между этими событиями годы и годы довоенной парижской жизни. Частые встречи у общих знакомых, а после ее замужества — уютные вечера у нее.

Первое, что думалось, глядя на Вики: «какое милое русское лицо» — ясные, светлые, смеющиеся глаза, мягкие черты лица, что-то такое свое, дорогое, близкое. А потом, после ближайшего знакомства, открывалось и другое: ее сильная, горячая любовь к жизни, ее ум, ее доброта. В ней была ширь во всем. Способна она была ко всему чисто по-русски; схватывала на лету; читала много, разбросанно, но с любовью и чутьем. Любила много выезжать, танцевать, веселиться; искала смеха, радости, — брала жизнь легко и беззаботно.

Нужна была война, с разгромом ее любимой Франции, чтобы все, что в ней бродило, накипало, приняло, наконец, облик и определило бы ее путь к служению. Без всяких сомнений и колебаний сделала она свой выбор: активной борьбы с нацизмом, или лучше сказать, она сразу поняла, что даже вопроса о выборе поставлено быть не может. Всегда и всем существом СВОИМ отвергала насилие. «Нельзя исповедуя Христа и понимая сущность Его заветов — братство людей в Духе Святом, примириться с религией отбора людей по крови». Так же глубоко была она русской. Любила Россию, как родину свою, любила ее культуру, ее великое прошлое, а с наступившей войной гордилась и радовалась ее победам, никогда не сомневаясь в конечном исходе борьбы.

Разгром Франции был тяжелым ударом для нее. Вся жизнь ее прошла в Париже. Все здесь она чувствовала своим: красоту города, весь уклад жизни, французов, французскую культуру, которую она хорошо знала и понимала. Франция была действительно ее второй родиной. Понятно, что такой цельной натуре бездействие было невмоготу. Не колеблясь, пошла она в Résistance, в Réseau OCM. Arthuys, одним из первых, начал формировать это движение. Уже в августе 1940 г. она стала его личной секретаршей и сотрудницей, и проработала с ним до его ареста в декабре 1941 г. Бедный Жак погиб в Германии в концлагере, в 1943 году.

Организация ОСМ доставляла в Лондон военные сведения о немцах, набирала и группировала партизан для восстания в день высадки и формировала будущий гражданский аппарат власти для генерала де-Голля.

Гибель Arthuys и Simon, двух ее первых начальников, не обескуражила Вики, и она в 1943 г. продолжала свою работу, как секретарша Maxim Blocq-Mascart и как агент связи между нами, Центром и другими организациями. Ею была снята Квартира на rue Cassete, где она хранила архивы ОСМ, принимала ответственных работников нашего движения, переписывала на машинке все приказы и тайные донесения в Лондон, снимала копии планов, схем мест высадки парашютистов и снабжения оружием.

Работала она толково, быстро, весело и без отдыха с раннего утра до позднего вечера; никогда не шифровала и не записывала ни одного имени, ни клички, ни номеров телефонов, не говоря уже об адресах. Эта невероятная память делала ее идеальным агентом и прекрасным секретарем. Как-то раз, в метро, Вики попала в облаву; при ней был чемодан, набитый планами и секретными документами. На вопрос полицейского, что в чемодане, она с веселой усмешкой ответила: «Mais une bombe, monsieur!» — тот тоже рассмеялся и пропустил ее.

Арестована она была у меня на рю С.-Флорэнтин утром 17-го декабря 1943 г. Она зашла на минутку передать мне некоторые сведения и не очень важные документы. Накануне был арестован мой ближайший сотрудник по работе, он не выдержал допроса и дал мой адрес. В 11 ч. утра раздался стук в дверь, я пошла открывать и увидела перед собой револьвер, немца и трех французских милиционеров. Выход из моей комнаты был один; бегство Вики, уничтожение документов были немыслимы. Арест сопровождался, как всегда, грубостью, нелепыми угрозами о немедленном расстреле, окриками с неизменной игрой револьверами. Типично было поведение Руди, немецкого гестаписта, который при виде carte d’identité Вики завопил по-немецки и по-французски: «eine echte Prinzessin»- «une vraie princesse». Найденные в ее сумке документы также немало порадовали его. Вики отвечала ему спокойно и с достоинством. Все это продолжалось недолго, видимо, Руди торопился нас поскорее увести, чтобы устроить в моей комнате засаду. Скованные одной парой наручников, мы спустились во двор, подняв руки над головой, чтобы предупредить друзей, живущих в этом доме, о нашем аресте. Никогда не забуду я, как Вики, с веселой усмешкой, сказала мне: «Сегодня нитью тонкою связала нас судьба»…

Повезли нас на avenue du Général Dubail в маленький особняк, где сразу же устроили очную ставку с моим товарищем по работе. Мы с Вики никогда не осуждали его, зная всю его храбрость и великолепную работу в Резистанс. Дюбаль, его кличка, опознал меня и отказался or Вики, что позволило ей при допросе скрыть и отрицать очень многое. Первой допрашивали меня. Допрос этот прошел гладко и моя, сплошь выдуманная история, была принята немцами с таким комментарием: «es ist ganz möglich». Ночью же меня потащили наверх в ванную, и озверелый Руди долго бил меня по лицу. Не могу сказать, сколько времени все это продолжалось. Не успела я вернуться в комнату, где меня ждала Вики, и прилечь рядом с ней на диван, как Руди ворвался к нам и все началось сначала. Слава Богу, мне удалось промолчать. Вики лежала закрыв лицо руками. Наконец, Руди ушел, обещав нам смерть после долгих мучений. Вики, со слезами на глазах, перекрестила меня: «Ну, теперь моя очередь, ты отбыла свое», сказала она.

Два тяжелых дня провели мы еще на avenue du Général Dubail. Нас охраняли милиционеры. Более отвратительного явления, чем эти предатели, трудно себе представить. Они все время приходили к нам в комнату для разговоров. С головой, тяжелой как котел, с почерневшим лицом и распухшими губами, я представляла собой довольно печальное зрелище. «Шеф правильно поступил», говорили эти негодяи. «Вы все голлисты, коммунисты, так вам и надо». Вики долго крепилась и не отвечала им ни слова, но, наконец, не выдержала и раздраженно сказала: «Если вы все так против коммунистов, то идите на восточный фронт и воюйте с ними.»

— Нет, — ответил один из них, очень хорошо одетый молодой человек, явно из буржуазной семьи, — нет, я ненавижу войну, а здесь хороший спорт, — добавил он, играя наручниками.

Наконец, нас отвезли в Фрэн, где мы отдохнули душой, в обществе наших товарищей по несчастью. К сожалению, нас посадили в разные камеры. После Гестапо, тюрьма показалась нам тихим приютом. Мы могли поддерживать связь только по так называемому, «телефону». Сквозь стены нескольких камер доходили до нее мои непрестанные думы и беспокойство о ней. Гул голосов в этом тихом пристанище начинался с рассветом. и кончался лишь поздно вечером. Никакие наказания, крики — ничего не могли поделать с живыми и полными упорства француженками. Вики сразу вошла в тон тюрьмы. Она попала в интернациональную камеру: француженка, итальянка, австриячка — все политические, все молодые, веселые женщины и чудные товарки. Она училась по-немецки у австриячки, давала уроки русского языка итальянке, импровизировала стихи и делала все, что было «streng verboten». Так шла ее внешняя жизнь. Параллельно протекала другая, полная беспокойства о своих родных и о предстоящих допросах, Боже мой, как страшна мысль, что не выдержишь их мер воздействия, что скажешь что-нибудь, — ведь за нами была цепь человеческих жизней. Меня, и ее особенно, беспокоила мысль, что немцам известна ее обязанности секретарши réseau. Что тогда?.. Как жутко ожидать утром на рассвете скрип проклятого ключа и голос смотрительниц: «Оболенская, на допрос».

И это случилось в конце февраля, в здании самой тюрьмы. Нас поочередно повели на допрос. Это был настоящий «идеологический» экзамен. Допрашивали нас 5 гестапистов с 2 переводчиками русского и французского языка. Играли они, главным образом, на нашем эмигрантском прошлом, почти что, уговаривая нас отколоться от столь опасного движения, шедшего рука об руку с коммунистами. На это им пришлось выслушать нашу правду. Ни на какие их «крестовые идеологические походы» против коммунистов Вики не поддалась и подробно объяснила им их цели уничтожения России и славянства: «Я-русская, жила всю свою жизнь во Франции; не хочу изменять ни своей родине, ни стране, приютившей меня. Но вам, немцам, этого не понять». На их тупую антисемитскую пропаганду она отвечала: «Я-верующая христианка, и поэтому не могу быть антисемиткой».

С этого первого допроса и до последнего дня суда, она всегда держалась правила: не умалять перед ними всей своей идеологической борьбы, а напротив как можно сильнее говорить об этом. Наш допрос кончился на фразе: «Идите и помните, что вы должны говорить всю правду. Вы знаете, наши меры воздействия, и поэтому не советуем вам скрывать ничего».

Сильно они ошиблись, потому что, как только допрос подходил вплотную к именам, к ее работе, работе ее сотрудников, товарищей по несчастью, адресам и т. д., тут Вики отрицала все и путала их, как могла. Ничего они от нее, не узнали. Мало того, ей удалось на последующих допросах на rue Saussaies выгородить своего мужа, которого освободили временно из Фрэн, благодаря ее показаниям. Она выдумывала истории одну за другой, не колеблясь, приписала очень важную роль в Резистанс моему брату, живущему в Тунисе и совершенно непричастному к нашему делу. Проявила максимум сил, энергии, фантазии и так все правдоподобно, что немцы поверили ей. Она, смеясь, впоследствии рассказала мне об этом.

28-го марта я опять увидала Вики в корридоре. С мешками на плечах, нас вывели из тюрьмы. Во дворе нас ждал маленький грузовик, с рядом скамеек в глубине его. Мы были первые. Но вот появляются один за другим арестованные. Испуганно толкаем, друг друга: из пяти человек — небритых, измученных мужских лиц — я знаю четыре, Вики — три. Все наши ответственные работники! Сердце падает… Среди них был Lepercq, впоследствии министр финансов первого правительство ген. Де-Голля, погибший в автомобильной катастрофе. Незаметно от стражи предупреждаем их, что будем молчать. По пути, по губам читаем имена других арестованных. Полковник Touny взят тоже… Ужас в душе. Я вижу, как Вики мучается, — ее усилия скрыть все оказались напрасными. Напрасна была ее сплошь выдуманная история о несуществующем Gerard, о котором немцы после ее показаний завели дело. Напрасен был ее труд оградить оставшихся на свободе товарищей, спасти дальнейшую деятельность réseau. Все рухнуло… Мы потом узнали, кто был виновником этого разгрома: он покончил с собой, оставив жену и 4 маленьких детей…

Приезжаем вечером в полном смятении в Аррас, где было сосредоточено все наше дело. Там и начались главные допросы Вики. Ее допрашивали на протяжении 14 дней, с утра до вечера, и, несмотря ни на какие угрозы, она исполнила свой долг до конца. Военный следователь прозвал ее «Prinzessin Ich-Weiss-Nicht».

Не буду подробно описывать всех допросов. Приведу лишь одну сцену, рисующую ее мужественное поведение перед ними. Дело дошло до денег, — ее спрашивали размер сумм, проходящих через ее руки. «Миллион, а иногда два», — ответила она понявши по предыдущим допросам, что это им известно. — «Вы никогда ничего не взяли для себя из этих сумм?» спросил ее немец. «Вы спрашиваете у меня глупости!» — ответила Вики по-немецки, — «Вы понимаете, глупости!» — и следователь замолчал.

Она возвращалась в тюрьму, изнемогая от усталости. С трудом проглатывала несколько ложек супа, и после рассказывала мне обо всем. Немцы забыли нас разъединить, но, к сожалению, не надолго. Они вспомнили это сразу же после моего первого допроса, и, по приказанию моего следователя, перевели меня в другую камеру. Несмотря на всю свою измученность, Вики не теряла бодрости духа, была всегда такой же услужливой, доброй, делилась со всем, чем могла. Во всех тюрьмах она всегда оставляла о себе самую светлую память. Ее муж все время получает письма от ее товарок по несчастью о том, как много дала она им своей духовностью и бодростью духа и какой неизгладимый глубокий след она оставила в их сердцах.

Тюрьма наша упиралась в зеленый холм, остатки старинных укреплений города. Он зарос деревьями и радовал нас своей яркой весенней зеленью. Раз как-то смотрю в окно, вижу какие-то фигуры, как будто гуляют между деревьями. Но именно как будто бы… Слежу за ними, они подходят все ближе и ближе. Наконец, узнаю среди них Ник. Оболенского. Он ищет в бинокль за решетками Вики. Я кашляю, кашляю громко, упорно. Наконец, Вики у окна. Я губами говорю: «Ника, Ника» — показываю. Она побледнела так, что я испугалась за нее.

В этот день была освобождена из тюрьмы Викина товарка по камере. Ей удалось увидеться с Оболенским в городе и передать ему очень толково составленный отчет Вики о своих допросах, что позволило спасти остатки нашего réseau и оградить немало людей от ареста.

Как-то утром, в конце мая, я получаю приказ сложить вещи. Выхожу из своей камеры, спускаюсь по лестнице, а навстречу идет Вики с комендантом тюрьмы. Я позже узнала, что ее вели, после смертного приговора, в камеру одиночного заключения. Ничего не понимая, я очень взволновалась. На другой день утром меня отвезли в Лилль на допрос, а потом опять во Фрэн в одиночное заключение, и  7-го июня в Отеле Континенталь приговорили к смерти.

13-го июня, рано утром, открылась со скрипом дверь и меня с вещами повели в нижний этаж. На душе было тяжело, приход священника совершенно убедил меня, что я стою вплотную к смерти (9). Вдруг стук, упорный стук из соседней камеры. Я начинаю считать по алфавиту, путаюсь, нервничаю, стук возобновляется — считаю и выходит В, дальше И. Тоска сменяется радостью — Вики стук продолжается, выходит: Германия — увозят вместе, значит: не смерть в одиночестве. Жду скрипа ключа. Меня всю трясет от нетерпения. И вот я, наконец, в корридоре. Стоит Вики и рядом с ней фельджандармы и офицер. Садимся в открытый автомобиль. По дороге успеваем сказать друг другу свой приговор. День чудный. Париж весь голубой. Воздух весенний. Проезжаем мимо собора Нотр-Дам, — Боже, какая красота! Не верится, что опять видим все это, и невольно думается, не в последний ли раз. На Gare de l’Est нас встречают еще фельджандармы. У каждой из нас в руках — скомканная записочка: — только бы успеть бросить! В ней: короткое извещение нашим об отъезде. Но не удалось: фельджандармы и офицер вплотную окружили нас. Впоследствии, я выбросила свою записку на первой остановке в Эльзасе, и она дошла… Фельджандармы не мешали нам разговаривать по-русски. Захлебываясь, мы рассказали друг другу о суде, одиночном заключении, все, все, что мы пережили в разлуке. Вики приговорил к смерти военный суд в Аррасе. Обвинение: «шпионаж». «Никаких смягчающих вину обстоятельств». «Содержание документов ей было известно». Конечно, суд сопровождался всей инсценировкой: красное знамя со свастикой, зеленая скатерть на столе, за ним — 7 офицеров, помимо председателя, прокурора и адвоката, в стороне переводчик. Сперва, был краткий допрос все о том же. Такой же сжатый отчетливый ответ. Энергичная речь прокурора и сонные слова, без малейшей, интонации, адвоката о молодости подсудимой. Все это прошло очень быстро. Решение было принято заранее. Председатель торжественно объявил смертный приговор и спросил о последнем желании. Вики просила разрешения написать матери — отказали. О муже не смела и говорить, чтобы не подвести его: ведь она на всех допросах играла роль равнодушной жены. Просила позволения провести свои последние дни со мной. Не ответили ни да, ни нет, и, наконец, ее отпустили.

Возвращаюсь к нашему путешествию. Беспокоила мысль, почему нас везут в Берлин и почему так важно: во  2-ом классе. Что нас ждет впереди?… Но все-таки мы вместе и это лучшее, что могло случиться. Наше путешествие продолжалось всего 24 часа. Видим ряд городов. Дома без крыш, ужасные разрушения. На станциях только старики, женщины и дети, даже солдат не много.

В Берлине нас отвезли в открытом автомобиле в тюрьму Альт-Моабит. И там нас рассадили в разные камеры, на режим приговоренных к смерти: ручные кандалы днем и ночью и зажженный в камере свет на всю ночь. Судьба нам помогла: наши камеры находились одна над другой. Я научила Вики Морзу, и мы с ней разговаривали, когда стихала беготня смотрительниц в тюрьме. Самое трудное, пожалуй, были не ручные кандалы, а бомбардировки. Каждую ночь, с точностью экспресса, прилетали англичане и бомбили Берлин. Было очень жутко сидеть ночью в ручных кандалах, с дверьми на засовах, в полной темноте, прислушиваясь, то к отдаленным, то к близким разрывам бомб и грохоту зенитных орудий. Страшно, очень страшно сгореть живой.

Как-то раз, усталая от бессонной ночи, размериваю я камеру шагами. Вдруг стук. Вики говорит: «Я поставила перед собой цель: по окончании войны ехать в Россию и работать там для родины».

И в Берлине Вики приобрела верных друзей. Ее «штубенмедхен», немка-арестантка, очень полюбила ее и не знала, чем только помочь ей. Она тихонько приносила ей хлеб с маргарином, газеты; закрывая шторы на ночь, шептала ей последние новости, подбадривая ее, как могла. Всем этим она сама очень рисковала: такие вещи строго карались в Германии. Спасибо ей. Вспоминаю всегда, как раз Вики с грустью сказала «по телефону»: «Я в горе: мою штубенмедхен увозят в другую тюрьму». Вскоре и нас перевели в другую тюрьму. Это было в конце июля, после покушения на Гитлера. В тюрьме Барнимтшрассе были сосредоточены все немецкие и иностранные смертницы. С первой же минуты я возненавидела ее. Весь персонал был подобран соответственный: смотрительницы грубые, с безжалостными холодными глазами. Одно только нас там радовало: мы спускались в погреб во время воздушных тревог. Тюрьма эта пострадала от бомбардировок и пожаров, и многим арестованным удалось бежать из нее, и, во избежание этого, нас запирали всех вместе в маленькую подвальную камеру. Первую тревогу мы провели вместе с немками, приговоренными к смерти. Камера была переполнена ими, сколько их там было, сказать трудно. :Когда надзирательница открыла дверь, мы увидали фигуры сидящих на полу женщин, закутанных в одеяла. Тихо позвякивали цепи на их руках. Они мало говорили, неохотно отвечали на вопросы. Мы так и не узнали, за что были приговорены к смерти эти несчастные женщины. Казнили их по несколько сразу. Днем, после обеда, уводили их в черный подвал, где они ждали до глубокой ночи часа смерти. Часто выли они, как звери. Вся тюрьма затихала в ужасе, прислушиваясь к их крику смертной тоски.

С нами вместе поместили одну советскую молодую девушку, докторшу по профессии. Более очаровательного внешнего и внутреннего облика трудно было себе представить. Ее приговорили к смерти в Берлине за пропаганду против войны и за связь с немецкими коммунистами. Тихая, скромная, она мало говорила о себе. Рассказывала главным образом о России. Нас поражала она своей спокойной уверенностью в необходимость жертвы своего поколения для благополучия и счастья будущего. Она ничего не скрывала, говорила о тяжелой жизни в России, о всех лишениях, о суровом режиме, и всегда прибавляла: «Так нужно это тяжело, грустно, но необходимо». Встреча с ней еще более укрепила желание Вики ехать на родину. Они сговорились непременно встретиться там, — и обе погибли в Берлине. Сперва Вики, а потом, позднее, она.

***

Накануне ужасного дня исчезновения Вики, во время прогулки, смотрительница вызвала ее и о чем-то, спросила. Мы вошли в тюрьму вместе и она успела сказать мне: «Спрашивали, знаю ли я немецкий и я сказала, что да».

В копии документа, день ее смерти помечен 4 августа. На утро нас повели принимать душ — Вики нет. Вскоре прозвучала сирена. Спускаемся в подвал — ее нет. Плачу. Друзья успокаивают, да и у самой еще теплится надежда: может быть она у доктора, или в бюро и там задержали ее. После обеда — прогулка без Вики. Ноги двигаются машинально, в кругу со всеми — не вижу ничего и никого. Как в горячке, жду конца этого проклятого кружения. Наконец, я могу пробраться к ее товарке по камере, голландской проститутке. «Wo ist Wiky?» — «Weg». — «Wohin?». — «Ich weiss nicht». Маюсь по камере. Душа просто мечется,. Думаю только о ней. Одна она, одна перед смертью. Кругом ее не видно ни одного человеческого лица!..

Я бросаюсь к смотрительнице, плачу, умоляю сказать мне про Вики… Злобный окрик в ответ — дверь захлопнулась. Все; рвется внутри, чувства бьются одно о другое: ужас за Вики и страх, что на очереди я…

К вечеру, когда стемнело, сверху из окна кричат: «Послание Софке: видели Вики, выходящей из тюрьмы в кандалах. Проходя мимо, успела сказать: послали в лагерь переводчицей». Сначала верю и засыпаю счастливой. Ночью внезапный ужас разбудил меня: «Где сейчас Вики? Что с нею?»…

Днем — раздача книг. Раздает библиотекарша, говорящая по-французски. Лицо хорошее — говорю с ней с доверием о книгах. Вдруг быстро спрашивает меня: «Вы хотите, может быть, узнать что-нибудь?» — «Да. Где Вера Оболенская? Казнена?». — «Нет, она послана в лагерь переводчицей.» — «Куда?» — «Не знаю». Тогда я этому поверила. Всюду, куда только не таскали меня по лагерям и тюрьмам, искала я Вики. Теперь я знаю, что нашла она в себе нечеловеческие силы, идя на ужас казни, думать о нас, оставшихся, обо мне. Последний раз поддержала своих товарищей по беде, своего друга. Ведь смертницам читают приговор заранее. Знала она, куда шла… Ответ библиотекарши — вечернее послание мне — все это святая ложь ее…

Последнюю просьбу приговоренной к смерти исполняют, — даже в Германии. До последней минуты Вики осталась верна своему служению.

АРИАДНА СКРЯБИНА (САРРА КНУТ)

Ариадна и Довид Кнут. Париж, осень 1939

Сарра Кнут, рожденная Ариадна Скрябина, была дочерью известного композитора, вышедшая замуж за еврейского поэта и участника Сопротивления, Довида Кнута.

Она была одной из основательниц крупной еврейской организации сопротивления, вошедшей впоследствии в состав F. F. I. под названием: «Organisation Juive de Combat».

Идеологические основы этого движения были заложены в первые же месяцы оккупации Франции; с тех пор С. Кнут непрерывно и мужественно боролась с немцами. В партизанском движении в южной зоне она была известна под кличкой «Режин». В июле 1944 г., за месяц до освобождения Тулузы, она пала на своем боевом посту в стычке с устроившими ей засаду милиционерами. Там же, .в Тулузе, Сарре Кнут воздвигнут памятник. Посмертно она награждена военным крестом и медалью Сопротивления.

ТАМАРА АЛЕКСЕЕВНА ВОЛКОНСКАЯ

Т. А. Волконская, женщина-врач, жившая на своей ферме в департаменте Дордонь около местечка Рафиньяк, с 1941 г. приняла активное участие в партизанской работе в рядах Ф. Т. П.

С 1943 года начинается организация во Франции партизанских отрядов из советских военнопленных, бежавших из лагерей или дезертирующих из власовских частей, расположенных во Франции — она всецело посвящает себя обслуживанию этих отрядов.

Работа Т. А. Волконской чрезвычайно разнообразна: уход за ранеными и больными, в качестве врача на ее хуторе, превращенном в Сан-пункт; пропаганда и распространение прокламаций, призывающих власовцев вступать в партизанские отряды (только за один день в «маки» перебежали 85 советских бойцов в полном вооружении). Наконец, борьба с оружием в руках в рядах партизанского отряда капитана Саши Хетаурова. Вместе с этим отрядом она участвовала в боях за освобождение многих городов юга-запада Франции.

Чтобы иметь возможность передвигаться, не вызывая подозрений, Волконская работала с французскими документами на имя Терез Дюбуа, но среди советских и французских партизан, она была более известна под кличкой — «Красная княгиня».

31-го марта 1944 г. Т. А. Волконская была арестована в местечке St-Pierre-Chinau, подверглась избиению, никого не выдала, ни в чем не призналась. По освобождении, с удвоенной энергией продолжала свою партизанскую работу. В своей деятельности она была не одна: ей помогал целый ряд русских людей, осевших в этом уголке Франции.

Среди многих русских работниц Освободительного Движения мы сегодня выделяем имя княгини Волконской не только потому, что она была вдохновительницей русского сопротивления в деп. Дордонь, но в особенности, чтобы этой краткой заметкой приоткрыть завесу над самым ценным вкладом русских за рубежом в деле борьбы с оккупантами: помощью советским военнопленным в организации партизанских отрядов на территории Западной Европы.

Этой теме, уже затронутой нами как в этом, так и в предыдущем номерах «Вестника», мы посвятим особое внимание в следующем номере нашего журнала.

В этом же номере «Вестника» помещён рассказ С. В. Носович

«Встреча с матерью Марией в лагере Равенсбрюк»

Сноски

1 Все цитаты, заключенные нами в кавычки, взяты из книги: Agnès Humbert: «Notre guerre», кроме тех, которые сопровождаются в дальнейшем особыми сносками.

2 Лотарингец, которому, немцы предлагали отказаться от французского гражданства и этим спасти свою жизнь, но который предпочел умереть французом.

3 Claude Aveline: «L’Affaire du Musée de l’Homme». — «Les Lettres Françaises» num. 44 du 24 Février 1945.

4 Maurice Clair: «Les Intellectuels-avant-garde de la Résistance» («Résistance»-Premier journal clandestin) — «Résistance», num. 36 du 12 Septembre 1944.

5 Хотя сам Вильде никогда не называл себя шефом — и на всех собраниях ссылался на распоряжения, им получаемые от третьих лиц.

6 В связи с изданием «Резистанса», следует отметить, что все статьи проходили через руки Левицкого, что он, вместе с Вильде, делал их отбор и вместе с ним же, два первых номера, в тайной типографии музея собственноручно отпечатал. Левицкий был арестован в драматических условиях: ему удалось, по некоторым рассказам, вырваться из музея и он был захвачен уже в метрополитене. На допросах он был бит жесточайшим образом и пытаем; все это мужественно выдержал, никого и ничего не выдав, — на что особо указывается в приказе ген. де Голля.

7 «Europe», Revue mensuelle (Fondateur: Romain Rolland) № 5. — Mai 1946.

8 «…Моя дорогая, нам предстоит жизнь печальная и тяжелая — не столько по причинам материальным, сколько по причинам духовного порядка. Я не думаю об отъезде. Мы разделим судьбу Франции».

9 В это утро, 13-го июня, я был привезен из Гестапо в тюрьму Френ и вместе с другими арестованными ожидал в корридоре, около канцелярии, вызова для оформления моего заключения. Неожиданно я увидел проходившую мимо меня, в сопровождении надзирательницы, С. В. Носович. Она шла, не оглядываясь по сторонам, с таким остановившимся взглядом и трагическим выражением лица, что я решил, что ее ведут на расстрел. Я попытался ее окликнуть, но она меня не слышала. Много позже я узнал от С. В. (как это подтверждается в этих ее воспоминаниях о Вики Оболенской), что мое впечатление было правильным: она действительно думала в эту минуту, что идет на смерть. (Примечание И. А. Кривошеина).

Игорь Кривошеин, узник нацистских и советских лагерей

Моя работа в «Резистанс» протекала в нескольких направлениях — социальном, политическом, организационном и, наконец, разведывательном. Мой арест 12-го июня 1944 г. помешал ей осуществиться в плане «военном», в рядах Ф. Ф. И. города Парижа, как это было мной подготовлено заранее. Здесь я коснусь кратко только первых трёх направлений моей резистанской работы и более подробно четвёртой — разведывательной. Именно эта деятельность послужила прямой причиной моего ареста и депортации.

Деятельность социальная

Ещё в период моего первого ареста и заключения в Компьений лагерь, мною был организован совместно с некоторыми другими заключёнными «Лагерный Комитет Взаимопомощи». Первый раз я был арестован одновременно с 1000 русских эмигрантов — в день нападения Германии на Советский Союз 22 июня 1941 г. Главная цель «Комитета» — была помощь семьям заключенных, оставшихся без средств к существованию. По освобождении из лагеря, 29-го июля 1941 г., такой же негласный комитет был мною основан по адресу 77, rue de Lourmel при горячем участии матери Марии (Скобцовой), с благословения о. Дмитрия Клепинина. Он разрешил производить посылки от имени русской церкви на rue de Lourmel, при ближайшем и деятельнейшем участии С. Ф. Штерна, помощи гр. О. Игнатьевой, С. В. Медведевой, Р. С. Клячкиной и др.

За первый год существования «Комитета», вплоть до фактической ликвидации русского отделения Компьенского лагеря, было выдано денежных пособий семьям и послано продуктовых посылок в лагерь примерно на 500 000 франков. С ликвидацией «русского лагеря», деятельность помощи арестованным русским продолжалась и дальше, в уменьшенном размере; она распространялась на всех русских арестованных, семьи которых к нам обращались за помощью, или имена которых нам становились известными. Таковая деятельность была продолжена уже С. Ф. Штерном и после моего очередного ареста и заключения в концлагерь вплоть до окончания войны.

Эта деятельность «Комитета» послужила главной причиной ареста в феврале 1943 года матери Марии, о. Дмитрия Клепинина, Ф. Т. Пьянова и Юры Скобцова.

Я считаю эту деятельность «резистанской», т. к. кроме своей непосредственной цели — помогать арестованным и их семьям, часто спасая их от голодной смерти — была и другая область и очень важная. Нужно было противопоставлять запугиваниям Жеребкова и террору Гестапо — именно русскую акцию! Это давало всем борющимся с немецким фашизмом уверенность, вселяло надежду, что в случае несчастья, что ни они, ни их семьи не будут брошены на произвол судьбы, а получат материальную и моральную поддержку. Цель эта была в значительной степени достигнута.

К области «социального резистанса» отнесу и мою работу в деле спасения евреев от фашистских преследований. Мне удавалось выдавать евреем фальшивые документы, устанавливать связи с соответствующими организациями и переправлять людей в безопасные места. Несомненно мне удалось спасти от депортации несколько десятков человек.

Деятельность политическая

Начало этой деятельности нужно отнести ещё к первому периоду войны (сентябрь 1939 — июль 1940 г. г.), когда нам приходилось бороться с антисоветскими и антирусскими настроениями в эмигрантских и французских кругах. Эти настроения были в прямой связи с советско-германским договором, русско-финской войной и т. д. Более определённой эта деятельность стала в период с июля 1940 по 22 июня 1941 г., когда грядущая германо-советская война становилась всё более и более неизбежной и очевидной.

По освобождению из Компьенского лагеря(август 1941 г.) моя политическая деятельность развивалась по следующим направлениям:

1) Борьба с немецкой пропагандой. Которая велась в частности через Жеребкова и «Парижский Вестник» в эмигрантских кругах.

2) Защита доброго имени русской эмиграции перед французскими, главным образом резистанскими кругами.

3) Попытка установить связь с советским правительством через советское посольство при генерале Де Голле.

Она имела своей главной целью подготовить защиту интересов русской эмиграции в момент освобождения Франции и непосредственно после неё, в переходный период. И затем включиться в жизнь своей родины.

Для осуществления этой цели, а также, как и для рассмотрения всех вопросов, касающихся положения русской эмиграции, в период оккупации, так и в предвидении освобождения Франции, в начале 1943 г., был образован «Триумвират» под председательством В. А. Маклакова, при участии А. Ф. Ступницкого и меня.

«Триумвират» собирался регулярно и существование его оставалось секретным даже для того небольшого кружка очень близких людей, представлявших различные группы эмиграции, с которыми мы поддерживали контакт и совещались по отдельным вопросам, в переменном составе.

Связь с «Южной зоной» поддерживалась нами через Е. Ф. Роговского и А. Ф. Ступницкого, который ездил туда специально. В этой зоне работали также в тесном контакте с нами: В. Е. Татаринов, К. С. Вильчковский и др. Предполагалось, что «Триумвират» продолжит и разовьёт свою работу в момент освобождения Франции и организует представительство русской эмиграции на новых началах. (Но мой арест прервал работу «Триувирата» сразу после высадки союзников.)

Далее хочу сказать о том как развивалась «политическая деятельность», по каким направлениям: с французской стороны контакт был установлен с H. de Fontenay, который был членом Comité Directeur de C. D. L. R., а также мы установили контакт с коммунистической партией и другими.

Отдельными этапами нашей деятельности были:

а) в июле 1943 г. передача представителями Французской Резистанс и пересылки в Лондон и Алжир меморандума, составленного А. Ф. Ступницким и мной, о положении и роли русской эмиграции во время оккупации Франции.

в) В январе 1944 г., при содействии C. D. L. R. была подготовлена моя поездка на самолёте в Алжир и обратно — для установления непосредственного контакта с советским представительством и алжирским правительством. Поездка эта, к сожалению, не осуществилась в последнюю минуту, по чисто техническим причинам.

с) Весной 1944 г. по моей инициативе, В. А. Маклаков подготовлял специальную записку о русской эмиграции, которая должна была быть переслана в советское посольство в Алжире. Записка эта в несколько изменённой форме была окончена лишь после моего ареста.

В этой «политической-резистанской» работе мне пришлось в феврале 1944 года, по указаниям французской коммунистической партии, установить контакт с группой «Русский Патриот», в лице М. М. Бренстеда, И. Т. Михневича и Шклявира, которыми мне было предложено войти в руководящую тройку этой организации. После обсуждения с моими друзьями, я решил, что по тактическим и «резистанским» соображениям, предпочтительней мне действовать только в контакте с этой группой, но в состав её не входить. (К этому вопросу, очень важному, я ещё вернусь в изложении «организационной» стороны моей работы). Считаю тут совершенно необходимым опровергнуть толки и легенды о том, что, подобно тому, как во Французском Резистансе существовали две тенденции — чисто «голлисткий резистанс» и «коммунистический резистанс». И что будто в Резистансе «русском» было тоже две тенденции: «про-советский резистанс» был представлен группой «Русский Патриот», а «правый резистанс» — всеми другими группами. Такого разделения на самом деле не существовало и никаких политических расхождений между группой «Русский Патриот» и отдельными русскими группами, с которыми я был в теснейшем контакте — я не обнаружил в то время. Многое о тенденциях в Резистансе, пришло гораздо позднее, после войны. В то время мы были объединены одной общей задачей и одним общим врагом, с которым и вели борьбу.

Организационная деятельность

С самого начала передо мной и моими друзьями встал вопрос: нужно ли пытаться создать отдельную русскую организацию Резистанса (как, впрочем, впоследствии сделала группа «Русский Патриот») или рекомендовать всем русским, желающим вести борьбу с намцами — вступать прямо во французские организации. В результате, мысль о создании отдельной русской организации была нами решительно отвергнута. Если такая организация могла иметь некоторые преимущества с точки зрения политической, и как бы лишними козырем впоследствии для защиты русской эмиграции, то с точки зрения реальной резистанской борьбы с фашистами, она имела бы целый ряд недостатков. И вот каких:

а) Такое формирование чрезвычайно затруднило бы конспирацию. В случае «провала», (который всегда нужно было предвидеть) повлекло бы слишком большой удар по всему русскому делу во Франции.

б) Оно очень ограничивало возможный круг действий. Мы считали, что вхождение русских в ряды французских организаций было несомненно более полезным для общего дела (в силу, например, знания русскими немецкого языка и т. д.), нежели соединения всех русских резистантов в один кулак. Эта тактика совершенно оправдалась, в особенности в момент «анти-Власовской» акции.

в) При такой системе связь с французским Резистансом на местах происходила совершенно естественно и органически, чего, конечно, не было бы, если бы она сводилась к контакту некоторых руководителей( головок) «на верхах».

г) Наконец, мои французские друзья были против создания отдельной «национальной» русской организации, и настаивали на нашем вступлении в их ряды.

Поэтому было решено, что русские должны вступать во французские движения и отряды Сопротивления. Отдельно и небольшими группами. Необходим был конкретный элемент связи и взаимной поддержки от общего имени «русских сопротивленцев поэтому мне пришлось взять подобную функцию на себя. Это была роль связующего звена между отдельными русскими группами и возможно большим числом французских организаций — с другой. Я старался по мере возможности и поскольку, это не противоречило только что высказанному принципу отсутствия центрального органа русского Резистанса, выполнять свою функцию связного.

Выполняя это задание, я был в связи со следующими русскими группами Сопротивления или отдельными «резистантами»:

а) С А. А. Угримовым и через него с «Дурданской группой» русских резистантов. Мы действовали с Угримовым в теснейшем контакте и в полном единомыслии, при этом не вникали по взаимному соглашению ни в какие подробности работы друг друга.

б) С группой «Русский Патриот». Как я уже писал выше, я отказался войти в единый состав этой группы и даже войти в руководящую тройку этой группы. Должен, к сожалению, сказать, что конспирация в «Русском Патриоте» была крайне недостаточной. В результате чего мне пришлось прервать мою непосредственную связь с руководителями «Русского Патриота» и держать её в дальнейшем через Вс. Попандопуло. Этот недостаток конспирации вызвал некоторое время спустя, арест М. М. Бренстеда. Он держался на допросах в Гестапо крайне мужественно и героически. Именно это спасло всю группу «Р. П.» от более тяжёлого удара и потерь и позволило ей продолжить свою работу по организации партизанских отрядов.

в) С так называемой «Лионской группой» русского Сопротивления, в лице его представителей В. А. Нарсесяна и В. Б. Подгорного.

г) С работавшим в свободной зоне — Е. Ф. Роговским и, главным образом, по анти-Власовской линии А. В. К-м.

д) С группой бывших русских офицеров, служивших на побережье и также работавших по антивласовской линии.

е) С отдельными русскими резистантами, как например с А. Бенигсеном, работавшим в связи с О. С. М., с Г. Н. Товстолесом, печатавшим для Сопротивления подпольную литературу, а также с Ф. С. Марковым и др.

ж) С группой еврейского Резистанса, через Я. Б. Рабиновича.

Что же касается французских организаций. В силу того же задания, я установил связь со следующими группировками:

а) с C. D. L. R. через уже упомянутого выше Анри де Фонтене. С этой организацией я работал самым тесным образом, входя в одно из её «РЕЗО».

б) Связь с F. T. P.

в) Связь с N. A. P.

О моей работе с этими двумя последними организациями более подробно будет сказано ниже.

г) Связь с O. C. M. через Бенигсена и моего брата Кирилла Кривошеина.

д) Связь с M. U. R. также через Кирилла.

Моя личная резистанская и разведовательная работа

Описанная выше моя социальная, политическая и организационная деятельности не удовлетворяла меня целиком. Она не являлась в моих глазах достаточным вкладом и участием в активной борьбе с Гитлером и немецким фашизмом. В своём сотрудничестве с C. D. L. R. я не находил рационального применения своих сил. Мне приходилось выполнять для них отдельные «миссии», как например, поехать в Берлин в мае 1943 года для изучения на месте ряда вопросов, касающихся положения промышленности и применения иностранной рабочей силы и прочие поручения. Дело в том, что моё совершенное владение немецким языком позволяло мне быть во многом свободнее для подобных «миссий». Но работы регулярной не было и активное участие откладывалось до момента высадки Союзников.

О моей неудовлетворённости я неоднократно говорил моему другу проф. В. А. Костицыну (члену нашего Содружества) и однажды он свёл меня в ноябре 1943 года с представителем штаба F. T. P. Была соблюдена высшая конспирация и предосторожность этой встречи. Как я узнал в последствии во главе это штаба (Парижского района) стоял проф. Пренан. В результате этого свидания я был зачислен в ряды F. T. P. (Réseau F. A. N. A.) с псевдонимом «Фернан» и с № Х. Обсудив все возможности наилучшего использования меня в деле, было решено, что к моменту высадки Союзников или началу восстания в Парижском районе, я перейду на нелегальное положение и войду в штаб F. T. P. А пока, в ожидании этой перемены обстановки я буду работать в их «Service de Renseignements» занимаясь добыванием сведений, систематически передавая их раз в неделю моему новому знакомому или его агенту связи. Агент связи была молодая барышня, с которой меня познакомили. В дальнейшем развитии моей работы в поддержании связи с F. T. P. меня дублировал мой брат Кирилл Кривошеин, который был также в Réseau F. A. N. A. Должен сказать что новая моя работа была полной противоположностью тому чем я занимался до сих пор. На мне была большая ответственность за контакты с самыми разными организациями Французского Резистанса, работа давала мне полное удовлетворение своей серьёзностью, деловитостью, чрезвычайной осторожностью, конспирацией и истинно товарищеским духом, которым была проникнута атмосфера в F. T. P.

Скажу для примера, что мои свидания, которые происходили в воскресенье по утрам, назначались всегда в разных местах, вне пределов города. Для этого я выезжал за город на автобусах и поездах, меняя их несколько раз в пути. Свидания никогда не назначались в кафе, а происходили на маленьких улицах, по которым мы иногда разгуливали больше часа и всегда возвращались отдельно и другими путями чем приезжали. Моя настоящая фамилия никогда не стала известна моему «корреспонденту», так же впрочем как и его фамилия до сих пор мне не неизвестна. Во всей работе этой организации чувствовалось бережное отношение к людям и выделяемым материальным средствам, что отнюдь нельзя было сказать про другие организации. Возвращаюсь к самому содержанию представляемых мною сведений. В начале они поневоле носили случайный характер и касались главным образом сведений о промышленном положении дел и т. д. По совету моей организации я стал пытаться проникать в немецкие круги и для этого я использовал те же промышленные связи и знакомства. Это не дало большого результата, но в декабре 1943 года мне повезло, мне удалось найти источники сведений, которые сразу повернули всю мою работу в конструктивное направление. Работа стала крайне интересной и крайне полезной!

Ещё в 1941 году мне приходилось изредка встречать в одном русском доме некоего Вильгельма Б. Он был немец, служил в экономическом отделе «Мажестик» в звании Sonderfuhrer. Это был человек лет 30-40, прекрасно говоривший по-французски, воспитанный в Швейцарии и не имевший близких и родных в Германии. Почти всю свою жизнь (кроме, кажется 4-5 лет) он провёл за границей, занимаясь коммерческой деятельностью. Он много бывал по делам во Франции и Испании, где он был во время гражданской войны в «красной зоне». Постепенно и в результате наших встреч и разговоров, Вильгельм стал высказывать мне своё не согласие с Гитлеровской политикой и не скрывал уже своих антинацистских убеждений и уверенности, что война неизбежно проиграна Германией. Он был крайне пессимистичен в своих высказываниях и суждениях и считал, что чем скорее окончится война, тем легче будут её последствия для немецкого народа. После долгого наблюдения за ним, я пришёл к выводу, что он вполне мог бы пойти на мою вербовку и помогать нам в деле борьбы против фашистов. С согласия моих друзей, я в ноябре 1943 года провёл с Вильгельмом решительный разговор и предложил ему перейти от слов к делу и помочь мне в антигитлеровской работе (и тем самым ускорить конец войны). Удивительно, но Вильгельм сразу согласился на моё предложение. Он сказал, что некоторое время тому назад, у него уже были контакты с представителями Лондона, ныне эти контакты утеряны, о чём он сожалел, потому что уже давно мог бы оказать услуги Резистансу. Для начала В. предложил, что может заняться «доносами», а именно, не передавать доносов, которые ему давали в «Мажестик» для переводов на немецкий язык. Он решительно отказался от какого-либо денежного вознаграждения. Мы условились с ним, что если по ходу работы ему понадобятся деньги для её развития, то таковые я немедленно предоставлю в нужном количестве. Борьбу с национал-социализмом и помощь союзникам он считал своим долгом и перед своей родиной Германией и перед всем человечеством. Единственное, что он потребовал — это обещание, что после победы Союзников, не быть смешанным с общей массой немцев, активно виноватых в ведении войны или пассивно в неё участвовавших. После победы он хотел иметь возможность продолжать жить и работать во Франции. Я всё передал своим товарищам и эти гарантии, с согласия представителей C. D. L. R.+ F. T. P — были мною ему даны при следующем свидании. Нужно сказать, что я не называл Вильгельму организаций, с которыми я работал, только указал, что их две, разного направления, коммунистического и голлисткого, чему В. придавал большое значение.

Нечего и говорить, насколько в обеих организациях заинтересовались моим привлечением такого ценного сотрудника, который получил для этой работы имя «Шмидт». От меня организации знали лишь, что это немецкий офицер, близкий к штабу Вермахта.

Однако мои друзья в F. T. P. тут же сказали мне, что они считают эту мою работу чрезвычайно опасной, а мой ранний или поздний провал в ней почти неизбежен. Более того для моей сохранности и безопасности они даже выразили готовность отказаться от получаемых материалов, несмотря на их чрезвычайную ценность, чтобы не подводить меня. Я очень оценил такое заботливое отношение ко мне, но, конечно, не воспользовался им.

Материалы, которые стал передавать мне «Шмидт», оказались ещё более интересными и важными, чем это можно было ожидать. Все эти сведения изымались из документов: как, например, «точное число немецких дивизий во Франции незадолго до высадки».

Это было извлечено из приказа о реформе дивизионных военных трибуналов.

Затем — Выписки или резюме ежедневных рапортов Гестапо, о деятельности её на всей территории Франции. С указанием по всей территории и районам — всех арестов, раскрытия тех или иных отделений организаций, радиопостов и т. д. Часто даже с фамилиями арестованных В этих же рапортах перечислялись и произведённые Сопротивлением террористические акты, действия против «маки» с точным количеством жертв с обоих сторон и т. д.

Ежемесячные сводки этих рапортов, где, кроме перечисления основных фактов, бывали оценки того или другого движения Резистанса (много внимания уделялось коммунистической партии) и таблица всех арестов за месяц с разделением на 17 округов, на аресты (сделанные немецкой или французской полицией), на причины арестов, в трех категориях (резистанской, коммунистической, еврейской и иных). Общее число арестов в течении зимы 1941 года составило 5770 человек в месяц. На первом месте бывали то Париж, то Лион. Французская полиция арестовывала, главным образом, по коммунистической линии, немецкая по резистанской и еврейской.

Мне передавались ежемесячные сводки «Rustungsinspektion» о работе всех французских заводов на немецкую «оборону». По заводам и по отраслям промышленности указывались — задания по плану, его выполнение в%, заказы на следующие месяцы. Общее количество занятых рабочих, анализировались причины от отставания от плана. А так же Важнейшие рапорты 1943 г. с анализом работы французской полиции, характеристикой всех начальников. Главный вывод — что немцы ни в коем случае не могут рассчитывать на французскую полицию в целом, а в случае высадки Союзников, она должна быть разоружена и интернирована. Впоследствии, восстание парижской Префектуры Полиции подтвердило эти выводы. План разоружения, не был приведён немцами в исполнение за неимением технических возможностей это сделать весной 1944 г.

Все Рапорты помечены были как секретные «второй степени».

Вильгельм («Шмидт») в силу своего служебного положения имел доступ к рапортам касающиеся Гестапо, крайне ценные и черпал он их из сейфа стоявшего в кабинете его начальника. К этому сейфу В. удалось подобрать ключи. Все эти бумаги он забирал к себе домой, переписывал, резюмировал для меня, сжато на машинке, на папиросной бумаге. Затем два или три раза в неделю мы с ним встречались на улице, места встречи постоянно менялись. Он всегда был одет в штатское и также как и я всегда на велосипеде. Потом мой брат Кирилл К. переводил всё это на французский, перепечатывал на машинке в нужном количестве экземпляров и далее всё передавалось по инстанции всех отделений Сопротивления. Чем больше я получал сведений, тем чаще возникала у меня мысль о возможности быстрее предотвратить готовящиеся аресты и высылки в лагеря людей. Поэтому я хотел найти связь с «центральной» французской организацией Соротивления, которая сама бы распространяла все эти сведения. В результате содействия А. Ф. Ступницкого я сблизился и сумел выйти как бы на «головной центр» или «основную» организацию, которая могла бы быстро реагировать на доставляемые мной и В. сведения. Мне казалось, что я сумел сократить прохождение, фильтрации документов, а тем самым и возможность быстрого реагирования для спасения жизней людей. Однако, по сделанным мною неоднократным проверкам, я понял, что передаваемые сведения не проникали в другие организации, и от этого мне приходилось самому заниматься их распространением. Тем не менее, чтобы облегчить мою работу и сохранить связь с Вильгельмом в случае моего ареста N. A. P. выделила для этой цели специального агента.

Первый из них был арестован, совершенно случайно, сразу через несколько дней после нашего начала работы. Он был заменён некоей м-ль Моник — довольно разбитной и толковой молодой дамой, которая исполняла эту роль с февраля по июнь месяц 1944г.

В связи с этой дамой я хочу рассказать совершенно анекдотическую историю, очень характерную для нравов и обстановки царивших в некоторых резистанских кругах. А с другой стороны это показывает насколько ценна была добываемая мной информация и сведения от «Шмидта». Воспользовавшись неурядицей происходившей в рядах N. A. P. после ареста его главного руководителя г. Негр, и заменой его человека под кличкой «Магаллон», эта Моника убедила последнего, что привлечение В. («Шмидта») и вся связь с ним — дело её рук. Она стала зарабатывать на этом фантастические деньги — 60.000 фр. в месяц. Обнаружить эту клевету мне удалось совершенно случайно и уже после ареста «Магаллон», когда в начале июня я познакомился с г. Блан — новым главой N. A. P. Нам предстояла задача «деликатно» устранить Монику, убедившись предварительно, что она никого не выдаст и не продаст меня или В. Тактично и умно она была заменена другим агентом связи м-ль Соланж, которая давно работала с г. Блан. К сожалению, это было сделано поздно и всего за несколько дней до моего ареста, к обстоятельствам, которого я вернусь позже.

Прибавлю к этому рассказу, что с г. Блан я встретился затем в Бухенвальде, где познакомил меня со своими двумя предшественниками. Сам Негр был известный журналист, и Магеллон был блестящей личностью. Оба они были мужественными т бесстрашными людьми, а Магеллон стоявший во главе N. A. P. после Негра, несомненно был человек очень порядочный, но какой-то тихий и имел вид всегда обиженный. Я знал, что во время пребывания в Компьенском лагере он не выпускал из рук молитвенника, он был очень набожным человеком и страдал в Бухенвальде от того, что здесь было строго запрещены какие-либо молитвы. Причём не только общие, но и частные, личные, которые карались смертью. Облик его, доверчивость и кротость совершенно не соответствовал его чину «командана» и посту руководителя резистанской организации. Неудивительно, что такая ловкая дама как Моника сумела окрутить его и устраивала свои личные делишки за его спиной.

Обстоятельства моего ареста

В моём отчёте для архива, я написал подробно об обстоятельствах ареста «Шмидта» и последовавшего за ним моего. Здесь я могу говорить об этом сокращённо, так как дело это находится ещё в процессе судебного следствия. Мне предстоит очная ставка с агентом немецкой контрразведки- лейтенантом Вермахта Рейбеном, меня предавшим.

На его ответственности лежит наряду с другими предательствами расстрел 40 французских патриотов в Булонском лесу в августе 1944 г. Некоторые детали моего ареста и как я был предан, до сих пор не вполне ясны. Не хочу говорить поэтому опрометчиво, дабы не бросить тень на кого-либо в соучастии, в измене и в преступной легкомысленности.

Итак, в марте 1944года, по ходу моей работы, я был познакомлен представителем одной из резистанских групп с неким «Шарлем» (лейтенантом Рейбеном). По словам товарища (которому я доверял и который нас познакомил), «Шарль» был «красный» испанец, коммунист, несколько раз ездивший из Франции в Алжир и обратно, а в настоящее время работавший с англичанами (S. S.)

С момента моего знакомства и до моего ареста, мой товарищ передавал «Шарлю» те самые копии документов «Шмидта», которые я получал от Вильгельма в его частые приезды в Париж. Нечего и говорить, насколько «Шарль» был ими поражён и заинтересован. Два раза в отсутствии товарища, я передавал их ему лично. Кроме этих двух раз, видимо я видел его ещё раза три, и во время каждой нашей встречи он настаивал на личном знакомстве с В. — «Шмидтом». Рейбен считал, исходя из разнообразия и чрезвычайной ценности документов, что только офицер разведки, занимающий высокое положение в штабе Гестапо мог иметь доступ к подобным материалам. Он был прав, но я совершенно не собирался раскрывать В. и знакомить их.

Рейбен засыпал меня каждый раз доводами своего желания личного знакомства, говоря о своей «опытности» в «разведывательной работе» и исходя из неё, возможность лучшего использования «моего источника». Он говорил, что готов предоставить для этой работы неограниченные средства, ускорить передачу сведений в Лондон и, наконец, он приводил довод, что для самого «Шмидта» важно быть непосредственно связанным и «покрытым» англичанами. Хоть я и доверял моему товарищу, который нас познакомил с «Шарлем» (иначе я не поддерживал бы с ним отношений) — я не считал его доводы достаточными, чтобы увеличить для Вильгельма риск его работы через установление личной связи с «Шарлем». К сожалению, я не остался верен этой точке зрения до конца и, на нашем свидании в день высадки, 6-го июня, «Шарль» добился от меня, чтобы я не брал на себя отказа в его просьбе, а предоставил этот вопрос на решение самого Шмидта. Этот последний, считавший, как и все мы, что освобождение Парижа и уход немцев из Франции — вопрос нескольких недель, сразу согласился на это свидание. Он заинтересовался возможностью непосредственно быть связанным с англичанами, а следовательно и пользы Сопротивлению принести ещё больше.

Наше тройственное свидание с «Шарлем» состоялось на следующий день, 7-го июня. Я предварительно взял с В. обещание, что он не откроет своей настоящей фамилии и места службы. Однако, в течение нашего свидания, которое происходило за обедом, «Шарль» и В. делились общими испанскими воспоминаниями, и «Шарлю» удалось настолько завоевать доверие, что В. к моему ужасу, дал ему свой служебный телефон и настоящую фамилию. Это было самоубийственным порывом! В следующий раз я видел В. в пятницу. Он сказал мне, что «Шарль» звонил ему накануне на работу. В субботу, не знаю при каких обстоятельствах, В. был арестован. А уже в понедельник, 12-го июня, я был завлечён в настоящую ловушку французской полицией и выдан ею Гестапо.

Допрос мой, начался немедленно после ареста и им открывается последняя глава моей резистанской, разведывательной работы. Глава, может быть короткая, но весьма интенсивная. Мой допрос и пытки длились с понедельника 12-го по субботу 24-го июня. Прерывались они, лишь в воскресенье, 19-го (ведь и чинам Гестапо, нужно было отдохнуть). За эти одиннадцать дней меня иногда отвозили «ночевать» в тюрьму Френ, но чаще я оставался там же, на рю де Соссэ, в маленькой мансарде, похожей на пенал, с руками, скованными наручниками, за спиной. Не буду описывать мои допросы подробно, я их уже рассказывал в отдельном рассказе. Скажу только, что в этих допросах и пытках были применены все, ставшие уже киношными гестаповские методы: меня избивали, пытали «ледяной ванной», дружескими уговорами, провокациями, высокими рассуждениями о иерархии и понимании долга, подкуп, расчёт на нервное истощение и многодневные бессонницы, аресты друзей и семьи…

С первого же дня мне сказали, что я буду расстрелян! Я имел все основания в этом не сомневаться, поэтому вся одиннадцатидневная борьба мной велась лишь для того, чтобы не дать моему делу «развернуться». Досье было достаточно толстым, а поэтому мне нужно было избежать каких-либо дальнейших арестов по моему делу или даже затруднений в работе товарищей оставшихся на свободе. Это мне удалось достигнуть, ценой, главным образом, очень большого нервного и умственного напряжения. До сих пор для меня остаётся загадкой, почему мой расстрел был заменён на депортацию в Бухенвальд.

Я видел В.-«Шмидта» после моего ареста ещё два раза. Один раз издали в здании Гестапо, другой раз нас вместе привели на допрос в Гестапо, из тюрьмы Френ. Мы были скованы одной парой наручников, говорить мне с ним не удалось, всяческое слово и жест карались мгновенно и смертельно. Вёл он себя на допросах прекрасно, никого не выдал, не сказал ничего, что могло ухудшить моё положение. Вернувшись из депортации, я узнал, что также твёрдо и бесстрашно он держался перед военным судом, который состоялся в июле месяце в отеле «Континенталь». Он взял на себя полную ответственность за свои действия и сказал, что он немец, любящий свою родину, ненавидящий фашистский режим и что он с радостью сделал то, что ему велел долг и совесть. Он не мог пожертвовать своей честью и работать совместно с врагами своей страны. Все остальное, в том числе и вопрос жизни и смерти, — интересовать его уже не может.

О точной дате его расстрела, вероятно, в августе месяце — сведений у меня нет.

Париж, 1946 г., март,
Игорь Кривошеин

Димитрий Клепинин

От редакции нашего Первого «Вестника» мы хотим сказать, что печатаемая ниже статья посвящена о. Дмитрию Клепинину, павшему жертвой гитлеровского террора.

Его случай, как представителя Русской Церкви за рубежом, замученного в страшном немецком концлагере — к сожалению не одиночен. Теперь уже почти с несомненностью можно сказать, что такая же судьба постигла монахиню Марию, в миру Елизавету Юрьевну Скобцову — замечательную русскую женщину, всю свою жизнь отдавшую на служение Церкви и ближнему.

Мать Мария была арестована в феврале 1943 года со всей группой «Православное дело», душой которого она была и сослана в Германию. В эту группу входили, помимо о. Дмитрия Клепинина и матери Марии, с её несовершеннолетним сыном Георгием (Юрой), ещё Ю. П. Казачкин, Ф. Т. Пьянов и А. А. Висковский.

Все они, за исключением Ф. Т. Пьянова и Ю. П. Казачкина, погибли в Германии, не вернувшись из концлагерей. Та же участь постигла и протопресвитера Андрея Врасского. Он был арестован немцами в январе 1943 г., сослан в Германию и замучен в лагере Бухенвальд в феврале 1944 года. Такая же судьба постигла выдающегося церковного деятеля, профессора Иринарха Аркадиевича Стратонова, участника Поместного Собора 1917 года. Он является автором замечательной книги «Русская церковная смута». Более того, он всегда стоял на страже верности Русской Патриаршей Церкви! Проф. И. А. Стрататонов состоял старостой храма при Трёхсветительском Подворье в Париже и был арестован в марте 1942 года. Заключённый сперва в тюрьму Сантэ, он был затем переведён в лагерь Компьень, а затем сослан в один из лагерей смерти под Берлином, где, по-видимому, и погиб.

В последующих номерах нашего «Вестника» мы постараемся отметить в отдельных очерках трагическую судьбу этих русских людей, замечательных патриотов и подлинных христиан.

ПАРИЖ — 1946 г. — июль

Из воспоминаний Ф. Т. Пьянова

(Бывший политический заключённый под № 39528 лагеря Бухенвальд. 30 апреля 1946 г. — Париж)

«Кто хочет идти за Мною, отвергнись
от себя и возьми Крест свой и следуй
за Мною. Ибо, кто хочет душу свою
сберечь, тот потеряет её, а кто потеряет
душу свою ради Меня и Евангелия,
тот сбережёт её»

/Марк. Гл. 8: 34-35/

Страшные, таинственные слова Спасителя, парадоксальные слова для естественного, грешного человека. Эти слова вполне применимы и приложимы к жизненному пути священника о. Дмитрия Клепинина.

В феврале месяце 1944 года в концентрационном лагере «Дора» отец Дмитрий погиб; он умер от воспаления лёгких не грязном полу, в углу так называемого «приёмного покоя» лагеря, где не было ни лекарств, ни ухода, ни постелей. Вечером или в ночь он умер и, вероятно, под утро был увезён с другими покойниками в крематорий лагеря Бухенвальд. В то время покойников из лагеря «Дора» сжигали в Бухенвальде. Лагерь «Дора» был страшный лагерь! В 1944 году Бухенвальд поставлял в «Дору» живую силу. Нам говорили, что к 1944 году из 1000 человек через 2-3 недели оставались живыми 300 ч., и то больные. Остальные погибали от непосильного труда, скверного питания, обращения, отвратительных санитарных условий. В то время в «Доре» строились подземные заводы.

Люди в жизни крайне небрежны друг к другу. Мы обычно проходим мимо людей, не замечая их, то потому что они не представляют ничего примечательного — ни по внешности, ни по манере говорить: простые, обыкновенные люди, скромные, застенчивые. Таким именно и был отец Дмитрий Клепинин в жизни. Казалось он был простой священник, не отличавшийся ничем от других. А между тем это был замечательный человек и священник. В чём же была его замечательность? Сам я знал Диму Клепинина, а затем отца Димитрия, в течение 23 лет, но узнал и понял его по-настоящему только за год до его смерти. Мы провели вместе около года в лагере Компьен. Без преувеличения скажу, что год, проведённый с ним, для меня была милость Божия, я не жалею этого года, а только благодарен судьбе.

Основные, как бы последние вопросы жизни, человек решает сам лично и только Бог может в этом помочь — Бог открывается человеку. Но из опыта с о. Дмитрием я могу спокойно утверждать, что Бог может говорить и через человека. Из опыта общения с о. Дмитрием я понял, какую огромную духовную, моральную помощь может оказать человек, как друг, товарищ и духовник. При помощи о. Дмитрия, а может быть простой его образ, дал мне ответы на многие мучительные вопросы жизни, которые казались раньше неразрешимыми или были простым интеллектуальным упражнением, не претворенным в жизнь. Сейчас, на свободе, я часто скорблю о постепенной утрате того, что Бог мне послал и дал как бы получить от о. Дмитрия.

В чём же здесь дело? Очень трудно объяснить всё это просто словами, особенно раскрыть внутренний образ и мир другого человека, а его тем более. Отец Дмитрий был человеком глубочайшей Веры и Живого Бога, именно Живого Бога. Я думаю, что есть вера в Бога, как отвлечённое, не живое понятие. Такая вера в приложении к жизни бывает иногда страшной, более того, такая вера может быть разрушительной, особенно для другой души. Дело в том, что живое отношение к Богу у отца Дмитрия непосредственно и просто переключалось в жизнь — к живому человеку. Особенно к несчастному, ко всякой душе «скорбящей и озлобленной». В этом у них было много общего с покойной матерью Марией!

Мне скажут, что каждый христианин и священник должен так поступать. Это верно. Но в том-то и дело, что мы, называющиеся христианами, так не поступаем. Те, кто знал отца Дмитрия, согласятся с тем, что он отдавался другому человеку без остатка, и это было связано с его отношением к Богу — как Творцу, Живому Богу, Богу Любви. Другими словами, это была та самая любовь, о которой говорит Св. Иоанн: «… нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» /Иоанн. 15, 13/. Не случайно поэтому, что отец Дмитрий отдал свою жизнь, и именно он отдал свою Жизнь за человека, за друзей своих, ибо такова была его Вера в Бога. В этом случае образ Христа был для него жизненным и живым путем. Я помню, в конце февраля 1943 года нас привезли из крепости Романвилль в Гетапо на рю де Соссэ. Нас собрали около 400 человек во дворе, а из окон выглядывали накрашенные немки стенографистки, француженки, русские… отец Дмитрий в порванной рясе стал предметом насмешек. Один из С. С. начал толкать и бить о. Дмитрия, называя его «Иуда». Юра Скобцов, стоявший рядом, стал плакать, а о. Дмитрий утешая его говорил, что Христос претерпел большие издевательства. Если о. Дмитрий принимал личные оскорбления смиренно, то оскорбления в отношении других или другими, переживал мучительно, вплоть до физической боли. Часто в лагере мы все были оскорбляемы и избиваемы не только немцами, а и своими пленными товарищами. Это позор концентрационных лагерей.

По возвращении из лагеря я иногда слышу: «как жалко, что он (о. Дмитрий), так бессмысленно погиб, не подумав, ни о семье, ни о приходе, ни о себе». Для человека, не знающего Христа, простительно такое замечание, но для христианина эти слова звучат кощунственно. Отец Дмитрий, мать Мария, Фондаминский, Юра Скобцов и другие- погибли, как мученики за Веру в Бога, за то что они отдавали себя, свои души другим людям. В том-то и бессмыслица в этом мире, что люди отдают свою жизнь за отвлечённые идеи, иллюзорные призраки, деньги, богатство, а не отдают её Живому Богу. Церковь в этом мире существует и будет существовать, ибо она живёт Кровью Праведника Христа и Кровью Его последователей — мучеников. В нынешнюю безрелигиозную, крайне дехристианизированную эпоху, как раз Церковь и оживляется.

Ибо в ней есть мученики, память о которых так высоко чтилась и чтится Церковью и всем христианским миром.

Перед смертью отец Дмитрий в грязном арестантском халате, бритый наголо, в руке держал открытку, в первый раз выданную для писания близким. Он писать уже сам не мог, но если бы и писал, то только выразил бы свою горячую любовь своей жене, своим маленьким детям (мальчику и девочке). Как ни горячо он их любил, всё же свой путь гибели он избрал по глубокой Вере, любовно и добровольно. Ибо в этом и был его Крест, заповеданный Христом.

Фотографии из архива Е. Д. Аржаковской-Клепининой

Съезд РСХД. 1937 год, Париж

Федор Пьянов и отец Лев Липеровский

Отец Дмитрий Клепинин, его жена Тамара и их дочь Елена. Париж, 1940

22-ое июня 1941 года было для нас, Русских Участников Сопротивления, днём нашей мобилизации. Именно с этого дня мы начали посильную борьбу за Родину.

Мы сожалели лишь о том, что мы не находимся на родной земле, среди своего народа. Указ 14-го июня естественно завершает для нас путь борьбы и оформляет наше единство с народами нашей страны.

***

Цели, поставленные перед нашим Содружеством, вполне исчерпывающе высказаны в нашем Уставе — они и обусловили издание этого Вестника. До сих пор, нами было напечатано три номера Бюллетеня (на ротаторе), предназначавшегося, главным образом, для членов Содружества. Но мы думаем, что материалы об участии русских людей в рядах Сопротивления, собранные нашим архивом, могут и даже должны быть преданы более широкой огласке; тут встаёт вопрос не только в сохранении и записи некоего исторического факта, а и в его правильном и справедливом освещении.

Обложка второго номера "Вестника" (1947)

Участие русских людей за рубежом в деле Сопротивления — как бы скромно оно ни было — факт неоспоримый, который мы и хотим установить.

Время бежит быстро, то, что было так недавно, кажется чуть ли не далёким прошлым, ещё немного, и это будет предано забвению. Надо напомнить, что были русские люди, во Франции, в других Европейских странах, которые сами, по собственному почину, в одиночку по началу- вступали в организации Резистанса, уходили в «маки» или же, с громадным риском переходили границу, чтобы вступить в ряды союзных армий.

Идти в Резистанс для многих французов было событием как бы естественным и органическим. Французская армия, если и не участвовала больше в войне, то всё же, где-то там, в Англии, формировалась. И было ясно, что рано или поздно она снова вернётся на родную землю и примет в свои ряды людей «чистой совести». Но для русского эмигранта, этого простого, общего импульса не существовало. Мотивы, которые побуждали русских людей вступать в ряды Сопротивления (в французский Резистанс), были всегда личного характера и для каждого свои. Но в какой-то момент они стали вполне императивны!

Многие считали, что долг человека, прожившего долгие годы во Франции, состоит в том, чтобы отплатить этой прекрасной стране за гостеприимство и не сидеть сложа руки и не смотреть, как горит дом друзей. Не выносимо было видеть как попираются во всём мире все духовные и культурные ценности, всякий подлинный общечеловеческий идеал; и конечно, (как все) русские люди, хотели принять участие в борьбе с общим врагом, напавшим на нашу Родину (далёкую Россию). Доказать своим участием любовь и верность не забытой Матери.

Невольно, конечно, встаёт вопрос — что же русские люди, работавшие в подполье, сделали? Чего достигли? На это можно будет ответить лишь опубликованием фактических данных, а мы будем черпать из личных отчётов отдельных членов и групп, входящих в наше Содружество, и переправлять эти данные в наш архив.

Французская печать давно и весьма полно осветило работу французских участников Резистанса; в русской зарубежной печати тоже уже появились отрывочные сведения о Русском Сопротивлении. Мы предлагаем, по мере наших скромных материальных возможностей, напечатать ряд подробных отчётов. Может быть, они при чтении, покажутся несколько сухими, далёкими от прикрас беллетристического рассказа, в них часто будет повторяться несколько назойливое местоимение «Я». Но ведь общего отчёта о резистанской работе, в силу самой её природы, и быть не может. В подполье мало кто знал друг друга и ввиду распыления сил, ввиду неопытности и неподготовленности людей, многое, к сожалению, осталось не выполненным. Что впрочем, никак не уменьшало риска предпринятого дела.

Весьма немногим, по целому ряду причин (кроме макизаров, скрывавшихся в горах и лесах, чуть ли не годами) удалось и в «открытую» сразиться с врагом, а иные и просто не дошли до намеченной цели и претерпели провал по пути. Но есть ещё и ТЕ, кто с этого пути никогда назад не вернулся; много русских людей, тихо и незаметно погибли в этой борьбе. Их имена мы не можем обходить сострадательным молчанием, они всегда должны быть с нами, они должны нам сопутствовать.

***

На могиле русского юноши Николая, погибшего 22-х лет в Коррезе, и похороненного в глухой французской деревне, нет даже фамилии. Она видно навсегда так и останется для нас неизвестной. А сколько тех у кого даже нет могил, которые сознательно рисковали жизнью, зная, что идут к этой смерти — в концлагерях и в немецких застенках. Изысканное, медленное умучение лучших людей, входило в систему национал социализма но кое-кто, кажется и до сих пор ещё позволяет себе в этом сомневаться.

Мы надеемся, что со временем сможем дать полный список русских участников Сопротивления, убитых и замученных в этой войне, а сейчас вспомним хотя бы некоторых из тех, кто нам доподлинно известен — Вильде и Рогаль-Левицкий (оба одни из первых резистантов во Франции вообще). Отец Дмитрий Клепинин, мать Мария, её сын Юрий Скобцов, совсем юные Новикова и Рыгалов, К. Иванов-Тринадцатый, Новицкий, Карновский…

На страницах нашего Вестника мы попробуем запечатлеть облик тех, кто от нас ушёл навеки: записать что было, как и почему в уже далёкие счастливые дни Резистанса. Счастливые? Да, и ещё как! В то время всё было предельно ясно, жить иначе было невозможно, это были не просто дни нашей жизни, а дни встречи с судьбой, с резко поставленным вопросом, на который надо было сразу и целиком дать ответ.

Дата 22-го июня 1941 года была и для нас днём мобилизации! И не случайно, в этот день во Франции многие русские оказались за проволокой Компьенского концлагеря. Участие и работа русских людей в Сопротивлении не была обусловлена жаждой авантюры, желанием просто уйти от скуки повседневной жизни. В той мере как они могли, сколько им было возможно и отмерено — они дали ответ на поставленный вопрос.

* * *

Сергей Сергеевич Аверинцев еще в конце ХХ-го века связал имя Симоны Вейль и ее творчество с веком ХХI-ым, произнеся загадочную и притягательную фразу: «Если ХХI век — будет, то есть если человечество не загубит своего физического, или нравственного, или интеллектуального бытия, не разучится вконец почтению к уму и благородству, я решился бы предположить, что век этот будет в некоем существенном смысле также и веком Симоны Вейль». Мысль эта бьет в самую точку: в нашу постхристианскую эпоху «совершеннолетний» (говоря словами Д. Бонхеффера) мир ничего иного так не жаждет, как благой вести, но не устаревшей и покрытой пылью, а взрывчато новой, потрясающе современной, говорящей на понятном нам языке. Именно с таким неслыханно новым, ошеломляющим своей истинностью христианством сталкивает нас лицом к лицу Симона Вейль, свидетельствуя о нем своею мыслью и своею жизнью — в их нерасторжимом единстве.

Симона Вейль родилась 3 февраля 1909 года в Париже в состоятельной еврейской семье агностиков-интеллектуалов. Отец был врачом, семья была дружной, в ней царил дух интеллектуальной честности и нравственной строгости. Старший брат Симоны Андре Вейль (дружбой, почитанием и попытками соперничества с ним проникнуто все ее детство) вырастет гениальным математиком, одним из создателей современной алгебраической геометрии. С началом Первой мировой войны доктор Вейль призван на службу в качестве военного медика, и сопровождающая его семья не раз вынуждена менять место жительства. Симона растет хрупким, болезненным ребенком, так что большую часть школьного образования она получает дома. После возвращения семьи в Париж в 1919 г. Симона посещает лицей и успешно сдает экзамены на степень бакалавра. В 1925-27 гг. она учится в лицее Генриха IV-го — одном из самых известных парижских лицеев, где ее учителем становится человек, оказавший на нее, быть может, самое сильное влияние в ее жизни, — философ Ален (Эмиль Шартье). В его журнале «Свободная речь» она печатает свои первые — ученические — работы «О восприятии, или приключение Протея», «О времени». В 1929–31 гг. Симона продолжает обучение на философском факультете Эколь Нормаль. Именно в эти, студенческие, годы формируется основной круг ее общественно-политических интересов: левые политические симпатии без принадлежности к какой бы то ни было партии, утопически-революционные взгляды и пристальный интерес к профсоюзному движению, идеи народных университетов и образования, доступного для рабочих. Эти интересы не иссякнут до конца ее недолгой жизни, поскольку в основе их лежит то, что больше просто политических пристрастий или социальных идей: сочувствие к угнетенным и обездоленным и постоянное желание помочь тем способом, который по силам на данный момент: безвозмездно отданными деньгами или полемической статьей в левой прессе, преподаванием в рабочей школе или участием в профсоюзной демонстрации. Ее соученица по Сорбонне Симона де Бовуар такой вспоминает Симону Вейль в те годы: «Она интересовала меня, поскольку имела репутацию весьма умного человека, а также по причине ее причудливого внешнего вида; во дворе Сорбонны она вечно была окружена толпой бывших учеников Алена; в одном кармане своей блузы она всегда носила номер «Свободной речи», в другом — номер «Юманите». Страшный голод только что опустошил Китай, и мне рассказывали, что, узнав эту новость, она разрыдалась: ее слезы вызвали во мне даже большее уважение, чем ее философская одаренность«[1].

По окончании Эколь Нормаль Симона Вейль выдерживает экзамен, дающий право на преподавание в вузе. Однако она предпочитает место учительницы в женской школе в провинции Ле Пюи. Ее преподавательская карьера отличается преданностью учениц, настороженным вниманием их родителей, все тем же участием в профсоюзном движении и рабочих демонстрациях, провоцирующих конфликты со школьным начальством, — из-за чего ей приходится время от времени менять место жительство, переходя работать из одной школы в другую. Так, одному инспектору, угрожавшему за участие в революционном движении применить санкции вплоть до увольнения, Симона Вейль ответила с улыбкой: «Господин инспектор! Я всю жизнь считала увольнение естественным увенчанием своей карьеры».

Однако ей мало — просто созерцать пучины несчастья людей, чья жизнь выливается в изнурительный труд ради куска хлеба, и пытаться что-то сделать для них извне. Она хочет почувствовать эту жизнь изнутри, примерить ее на себя. С 1 октября 1934 года она берет академический отпуск («для научных занятий») и поступает простой рабочей на завод: сначала подручной на электропредприятие «Альстом», затем фрезеровщицей на завод Рено. Эксперимент продлился до конца августа 1935-го г., с перерывами на вынужденную безработицу. Симона живет в рабочей среде и на рабочую зарплату. По ночам, падая от усталости, пишет «заводской дневник». Неравное положение с остальными рабочими создает не только интеллектуальная потребность фиксировать и осмыслять происходящее, но и природная неловкость, непривычность физического труда и болезненность (с юности она страдает страшными приступами головной боли, со временем все усиливающимися), — что компенсируется, однако, решимостью и железной волей. Именно на заводе она получает «печать рабства», ставшую отныне неотъемлемой частью ее внутреннего мира, выдержав испытание и впустив страдание в «плоть и кровь», в самую сердцевину своего существования. Перед возобновлением преподавательской работы она отдыхает с родителями в Португалии. В своей «Духовной автобиографии» Симона Вейль так описывает совершившийся в ней тогда переворот: "После года работы на заводе и еще до возвращения к преподаванию родители отвезли меня в Португалию, где я, оставив их, одна поехала в деревню. Мои душа и тело были разбиты в кусочки. Соприкосновение с несчастьем убило мою юность. До сих пор я не знала несчастья, кроме своего собственного, не казавшегося мне особенно значительным, и которое было несчастьем наполовину, поскольку имело биологический, а не социальный характер. Я знала, что в мире много несчастья, даже была им одержима, но никогда не жила среди него сколько-нибудь долго. Во время работы на заводе, где я смешалась с анонимной массой в чужих и в собственных глазах, чужое несчастье вошло в мою душу и плоть. Меня больше ничто не отгораживало от других, ибо я действительно забыла прошлое и ничего не ждала от будущего, так как не представляла себе возможности выжить при такой усталости. Перенесенное на заводе ранило меня настолько сильно, что по сей день встреча при любых обстоятельствах с любым человеком, говорящим со мной без грубости, заставляет меня думать, что произошло недоразумение, и что это недоразумение скоро рассеется. Там я получила клеймо рабства, подобное тому, что римляне выжигали раскаленным железом на лбу самых презренных рабов. С тех пор я всегда считала себя всего лишь рабыней.

В таком состоянии духа, а также в жалком физическом состоянии, я очутилась в убогой португальской деревушке, одна, ночью, при полной луне, в день престольного праздника. Это было на берегу моря. Жены рыбаков с процессией обходили лодки, неся зажженные свечи, и пели душераздирающе грустные песнопения, несомненно, старинные. Это трудно себе представить. Никогда я не слышала ничего столь скорбного, разве что, песни волжских бурлаков. И здесь я внезапно поняла, что христианство — это, прежде всего, религия рабов, что рабы не могут не быть христианами, и я в том числе«[2].

Так начинается поворот Симоны Вейль к христианству, который даже трудно назвать поворотом или обращением в обычном смысле слова, поскольку русло ее жизни, направленной на несчастье других, на помощь угнетенным и всем, кто нуждается в помощи, а также интеллектуальная честность и строгость к себе, — все остается прежним. Меняется только одно: явственно и неоспоримо в ее жизнь входит Христос и отныне занимает в ней центральное место. Вот как описывает она этот процесс в «Духовной автобиографии»: "В 1937 году я провела два чудесных дня в Ассизи. И там, в маленькой романской часовне XII века Santa Maria della Angeli, несравненном чуде чистоты, где часто молился святой Франциск, что-то, что было сильней меня, заставило меня в первый раз в жизни встать на колени.

В 1938 году я провела десять дней в Солесме, от Вербного воскресенья до пасхального вторника, и присутствовала на всех службах. Я страдала сильнейшими головными болями, любой звук отдавался во мне ударом, но крайним напряжением внимания мне удавалось выйти из моей жалкой плоти, оставить ее, загнанную в угол, мучиться без меня, и найти чистую и совершенную радость в неслыханной красоте пения и слов. Этот опыт дал мне возможность понять по аналогии, как можно через несчастье полюбить божественную любовь. Само собой разумеется, что во время этих служб Страсти Христовы вошли в меня раз и навсегда.

Там был один юный католик, англичанин, лицо которого, сиявшее после причастия поистине ангельским светом, дало мне впервые представление о неземном могуществе таинств. Случай — я предпочитаю говорить случай, а не Провидение — превратил его для меня в вестника. Ибо он познакомил меня с английскими поэтами-метафизиками XVII века. Позднее, перечитав этих поэтов, я нашла стихотворение под названием "Любовь"[3]…. Я выучила его наизусть. Часто в кульминационные моменты жесточайших головных болей я старалась повторять эти стихи вслух, напрягая внимание и всей душой пытаясь разделить заключенную в них нежность. Я думала, что читаю просто стихи, но неведомым для меня образом чтение превращалось в молитву. Во время одного такого чтения, как я Вам уже писала, Сам Христос снизошел ко мне, и я оказалась захваченной Им.

Рассуждая о неразрешимости проблемы Бога, я не предвидела возможности реального контакта, встречи лицом к лицу, здесь на земле, человека с Богом. Я слышала туманные разговоры о подобных вещах, но никогда им не верила. Истории явлений в Fioretti меня скорее отталкивали, так же как и чудеса в евангелиях. Притом в этой внезапной захваченности Христом никак не участвовали ни чувства, ни воображение; я просто почувствовала через страдание присутствие любви, подобной той, что читается в улыбке на любимом лице«[4].

После этой встречи ее биография будет совершать все новые витки: возвращение к преподаванию, кратковременное участие в гражданской войне в Испании на стороне республиканцев, написание ряда статей, начало Второй мировой войны и участие в Сопротивлении, жизнь в Марселе и работа на ферме, ставшая еще одной попыткой почувствовать на себе все тяготы ручного труда, отъезд в 1942 г. с родителями в Нью-Йорк, отплытие из Нью-Йорка в Лондон и работа в организации Шарля де Голля «Свободная Франция», где она написала книгу «Укоренение» и откуда безуспешно пыталась попасть в оккупированную Францию для участия в партизанском движении, и наконец 24 августа 1943 года смерть в результате «остановки сердца вследствие слабости сердечной мышцы, вызванной недоеданием и туберкулезом легких», — ведь втайне от всех она ограничивала свой рацион размерами пайка, получаемого в оккупированной Франции. Все эти витки отныне образую концентрические круги вокруг единого центра, которым стала встреча со Христом и настоятельная, философской одаренностью и мыслительной честностью диктуемая потребность — осмыслить эту встречу. Такое осмысление естественным образом склоняется к тому, что влечет Симону Вейль с ранней юности: к теме человеческого несчастья и страдания и настоятельной потребности их понять.

Главная книга Симоны Вейль называется «Тяжесть и благодать» (русский перевод ее вышел в 2008 году в московском издательстве «Русский путь»): это собрание дневниковых записей начала 40-х годов. Перед отъездом в Нью-Йорк Симона оставила своему другу философу Гюставу Тибону несколько толстых, убористо исписанных тетрадок, где вперемешку были записаны цитаты на всевозможных языках, отрывки из Евангелия, личные записи и потрясающие по глубине, выразительности изложения и очевидной истинности мысли. После ее смерти Тибон собрал выдержки из этих тетрадей, сгруппировав их по темам и разбив на главы: так появилась самая известная ее книга — «Тяжесть и благодать» (издана в 1947). Два вектора координат — горизонталь и вертикаль — тяжесть и благодать — недаром вынесены в название этой книги. Первая запись в ней гласит: "Все естественные движения души управляются законами, подобными закону тяготения в материальном мире. И только благодать составляет исключение"[5]. Симона Вейль старается видеть реальность без иллюзий и ложных самообольщений: все в мире, видимом и невидимом, подчинено силе тяжести, все детерминировано жесткими и неумолимыми законами необходимости, причем не только все физические явления, но и все душевные и большая часть духовных. Этому естественному напластованию горизонтали, составляющей удел необходимости, противостоит только одно: сверхъестественная благодать. Именно в этой системе координат рассматривает Симона Вейль проблему страдания и несчастья. Добровольная жертва, невинное и искупительное страдание позволяют пронзить горизонталь силы тяжести нисходящим к нам по вертикали движением благодати, это единственный противовес наводнившим мир насилию, греху, злу и смерти: "Грех, который мы носим в себе, выходит наружу и распространяется вовне, как зараза, заражая окружающих грехом. Так, когда мы раздражены, раздражается и наше окружение. Или еще, от высшего к низшему: гнев порождает страх. Но при встрече с совершенно чистым существом происходит превращение, и грех становится страданием. В этом роль Праведника, о котором говорит Исайя, Агнца Божия. В этом — искупительное страдание. Все преступное насилие Римской Империи натолкнулось на Христа и в Нем стало чистым страданием. Плохие же люди, наоборот, даже простое страдание (например, болезнь) превращают в грех.

Возможно, отсюда следует, что искупительная боль должна иметь социальное происхождение. Она должна быть несправедливостью, насилием, которое совершают люди«[6]. Так разворачивается мистика Креста, в которой Симона Вейль рассматривает центральную для всей своей жизни проблему, о которую с юности билась ее мысль: проблему несчастья других людей (возможность или неизбежность собственного несчастья она принимает с легкостью и готовностью). Не пытаясь оправдать причин, приводящих людей к несчастью, ни даже приукрасить или преуменьшить их, соглашаясь на его полную горечь, кромешность и необусловленность никакими внешними обстоятельствами, Симона Вейль переводит тему несчастья на другой уровень: из горизонтали житейского мира, подверженного силе тяжести, в пространство системы координат: тяжесть и благодать. Одним из ключевых слов в таком объемном, а не плоском пространстве мысли, становится слово «реальность»: «Радость — это полнота чувства реальности.

Но страдать, сохраняя чувство реальности, еще лучше. Страдать, не впадая в состояние кошмара. Пусть боль будет в каком-то смысле совершенно внешней, а в каком-то — совершенно внутренней. Для этого нужно, чтобы она поселилась лишь в нашей чувственности. Тогда она будет внешней (поскольку не будет задевать духовную сторону души) и внутренней (как целиком сконцентрированная на нас самих, не выплескиваясь в мир, чтобы его запятнать). Несчастье вынуждает признать реальным то, в возможность чего мы не верим» [7]

Именно над этим понятием реальности, способным поставить человека из плоскости горизонтали в точку вертикали, из которой нисходящим действием благодати открывается возможность ответного прорыва, движения вверх, к неземному, сверхъестественному и единственно нужному, — все время размышляет Симона Вейль. Только в этой точке человек может встретиться с Богом. Поэтому столь важными в философской системе Симоны Вейль оказываются дихотомии парных категорий: то, что уводит от реальности, и то, что возвращает к ней. К первой группе относятся иллюзии, идолы, игра воображения, привязанности, компенсация и т. д. Ко второй — отказ от воображения, отвержение себя (рас-сотворенность, в терминах Симоны Вейль), отрешенность (как противоположность привязанности), страдание, принятие пустоты, безобъектное желание, послушание, внимание, и — в пределе своем — крестоношение и согласие на добровольную смерть. Свой личный выбор в сфере данных дихотомий Симона Вейль показала предельной честностью и бескомпромиссностью собственной мысли, жизни и смерти.

Однако, если говорить о мыслительной и духовной честности Симоны Вейль, нельзя обойти стороной один из самых сложных моментов ее биографии: почему она, имевшая столь бесспорный опыт встречи со Христом, так явственно свидетельствовавшая о Нем, всю свою жизнь переплавившая этой встречей, так и не приняла крещения? Главное препятствие к этому, столь желанному, но так и не сделанному, шагу она видит в словах anathema sit и их церковном употреблении, в требовании интеллектуальной честности, в собственном философском призвании, которое она чувствует не в праве ограничивать догматами веры, и — главное — в сострадании ко всему тому, что вынуждено остаться за пределами Церкви. Это несчастье нецерковности она хочет разделить с подверженной ему частью мира, также как и все остальные несчастья. Вот как пишет она об этом в своей «Духовной автобиографии» — письме, отправленном ею своему другу и наставнику, настоятелю доминиканского монастыря отцу Жану-Мари Перрену (особая, пронзительная откровенность нескольких прощальных писем, связана с тем, что Симона была уверена, что уже никогда не увидится с их адресатом; впоследствии отец Перрне составил из этих писем и нескольких статей Симоны ее книгу «Ожидание Бога»): "Христианство должно включать в себя все виды призваний в силу своего кафолического характера. Следовательно, это же верно и для Церкви. Но с моей точки зрения христианство является кафолическим в принципе, а не на практике. Сколько вещей остается за его пределами, сколько вещей, которые я люблю и не хочу потерять, сколько вещей, любимых Богом, ибо иначе они бы не существовали. Вся огромность прошедших веков, исключая последние двадцать; все страны обитаемые цветной расой; вся внецерковная жизнь стран белой расы; в истории этих стран все традиции, обвиненные в ереси, как, например, манихейская или альбигойская; все ценности Возрождения, столь часто деградировавшие, но не потерявшие значения.

Поскольку христианство является кафолическим в принципе, а не на практике, мне кажется законным с моей стороны быть членом Церкви в принципе, а не на практике, не только временно, но в случае необходимости и всю свою жизнь.

Но дело не только в законности. Пока Бог не пошлет мне уверенности в противоположном решении, я буду думать, что таков мой долг.

Я думаю, как и Вы, что главный долг последних двух-трех лет, долг неукоснительный, уклонение от которого было бы почти предательством, состоит в том, чтобы показать возможность подлинного воплощения христианства. Никогда за всю историю человечества еще не было эпохи, когда души были бы в такой опасности, как сейчас, причем по всему земному шару. Снова надо вознести Медного Змия, чтобы каждый взглянувший на него спасся. <…>
Испытывая интенсивное, болезненное ощущение этой насущной необходимости, я чувствую, что предала бы истину, вернее, тот аспект истины, который находится в поле моего зрения, сдвинувшись с той точки, где нахожусь с самого рождения, на пересечении христианства со всем тем, что им не является.

Я всегда пребывала в точности на этом самом месте, на пороге Церкви, неподвижная и непоколебимая. Терпение, ?? ??????? (насколько это слово лучше, чем patientia!); вот только сердце мое теперь перенеслось (надеюсь, навсегда) к святым Дарам, стоящим на престоле«[8].

Снsова крест, перекресток, скрещение оказываются местом ее призвания, добровольно принятой точкой, уйти из которой было бы предательством — в данном случае предательством тех, кто вытеснен за порог Церкви, из истории спасения, по самым разным причинам. С этим, нашим, постхристианским миром она чувствует нерасторжимую связь, принимая на себя всю его тяжесть, не отказываясь от ответственности за него, ради него замерев на пороге Церкви, чтобы дверь, в которую можно войти, была открытой и своей открытостью превратилась в призыв. Будет ли этот призыв услышан — зависит только от нас.

[1] Simone de Beauvoir, Memoires d’une jeune fille rangee,1958. Цит. по: Simone Weil. ?uvres. Gallimard, 1999, p. 44 (здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, перевод с фр. Н. Ликвинцевой).
[2] Simone Weil. Attente de Dieu. Fayard, 2004, p. 41–42. (неопубл. пер. М. В. Шмаиной; все последующие цитаты из «Духовной автобиографии» даны в этом переводе).
[3] Речь идет о стихотворении Джорджа Герберта «Любовь».
[4] Там же, С. 43–45.
[5] Симона Вейль. Тяжесть и благодать. Пер. с фр. Н. Ликвинцевой. М., Русский путь, 2008. С. 29.
[6] Там же, С. 103.
[7] Там же, С. 113.
[8] Simone Weil. Attente de Dieu. Fayard, 2004, p. 52-54.

Размер этой статьи не позволяет исчерпать темы об участии русских людей за рубежом в борьбе французского народас фашистским захватчиком. Приведенные в ней имена и факты нужно рассматривать как иллюстрацию к общей, схематической картине. К этой теме нельзя подходить с точки зрения формальной, и история этого движения не ограничивается внешним перечнем событий; внутренний импульс, духовный рост и сознание каждого участника значительнее и ценнее, так как именно этот духовный фактор, а не только момент чисто политический или военный, здесь особенно важен.

Следует помнить, что движение это шло исключительно по пути добровольного и свободного выбора, и было бы не вполне правильным эту мобилизацию самого себя, проделанную каждым, вступившим в организацию Cопротивления, приравнять к поступку тех, кто идет в армию добровольцем. Тут правильнее говорить о вступлении в некий воинствующий орден, с отказом от личной жизни, собственного имени, с принятием полного и слепого подчинения анонимному начальнику, с постоянным страхом попасться и действительно итти на муки, а не просто попасть в плен. В итоге — двенадцать пуль или виселица в концлагере. Если все сказанное справедливо для французского рези- станта, восставшего за честь родной земли, то оно приобретает еще больший вес и значение в отношении русского «апатрида», оторванного от своей родины и связанного с Францией годами более или менее благополучного в ней житья. И для того, чтобы перед читателем возник настоящий живой образ русского cопротивленца, от скромного связиста до руководителя, следовало бы про каждого писать отдельно; иначе он останется лишь именем в длинном синодике русских героев и мучеников, отдавших свою жизнь за свободу.

Для большинства русских за рубежом день вторжения Германии на русскую территорию явился главным побудителем: патриотический момент вдохновил многих. Но факты иного порядка тоже имели значение, и ответ Вики Оболенской немецкому следователю на допросе: «Я христианка и потому не могу быть антисемиткой» — очень характерен. Да и моментом чисто эстетическим не следует пренебрегать, и он сыграл свою роль: «Не могу видеть немцев в Париже — вот и все»

Несколько слов о повседневной жизни человека мирного, вполне порядочного, обычно семьянина, на годы ушедшего в подполье. Каждый шаг его становился опасным приключением, и не только для него, но и для всех его родных и подчас даже друзей, не подозревавших, что он — номер X в такой-то боевой организации. Все было опасно: и русская барышня, перевозившая ротатор на метро, рисковала своей жизнью наравне с набиравшим тайную листовку на этой машине, или с тем, кто укрывал у себя сбитого союзного летчика, бежавшего из плена советского солдата и пр. Приходилось быть все время на чеку: одно неосторожное слово, лишняя встреча в кафе, — все могло быть поводом к доносу, т. е. к аресту. О том же, что было после ареста, говорить не приходится — это тема страшная, совсем особая. Те, кто прошли через немецкие застенки, — рю де Соссэ в Париже, или гостиница «Терминюс» в Лионе, те, кто чудесным образом вернулись полуживыми из Бухенвальда или Равенсбрюка — это знают.

Коротким вступлением я хотел обрисовать тот «климат», в котором проходила жизнь резистантов: русских людей в этом движении участвовало немало. Были и молодые, подчас совсем юные, были верующие и атеисты, рабочий люд и интеллигенты, были ученые, — все разнообразие зарубежья. Более ста человек русских участников Сопротивления и бойцов в рядах войск Свободной Франции погибли от немецких палачей; многие годами томились в тюрьмах и концлагерях. Все они — и те, кто принял мученический венец, и те, кому удалось проскочить сквозь сети гестапо, составляют моральный актив русской эмиграции. Переходя к изложению фактической стороны моей темы, делаю сразу две оговорки. О действиях советских партизанских отрядов здесь будет упомянуто лишь в связи с участием в них русских эмигрантов; история этих отрядов и их героическая борьба с немцами во Франции такова, что ей следовало бы посвятить отдельный очерк*).

Чисто политическая эволюция в русской среде за годы оккупации Франции — тоже тема слишком обширная, и я коснусь ее лишь мимоходом. Благородная позиция, занятая с первых дней главой русского эмигрантского комитета В. Л. Маклаковым — всем известна. Несмотря на свой преклонный возраст, он был в 1942 году заключен немцами в тюрьму, где пробыл несколько месяцев. После освобождения, в сотрудничестве с кучкой людей, среди которых первое место занимал А. Ф. Ступницкий (теперешний редактор газеты «Русские Новости »), В. А. продолжал вести политическую акцию, несомненно давшую свои результаты. Этот небольшой негласный комитет мы можем с радостью противопоставить «комитету» Жеребкова, Краснова и прочих немецких приспеашиков.

По тем же причинам я не остановлюсь на политическом значении группы «Русский Патриот», о которой речь будет ниже, и ее влиянии на весь дальнейший путь русской эмиграции во Франции.

Участие русских в Сопротивлении во Франции можно разбить на две части: с августа 1940 г. по 1943 г. и с 1943 г. до освобождения. 1940 — 1943 г. г.

В эти годы русские самотёком или небольшими группами вступают в ряды Сопротивления. Обособленные русские группы с чисто «русскими» заданиями явятся лишь позже. Знание немецкого языка и ярлык «белый» сыграли здесь свою роль и облегчили работу разведывательного характера и службу связи.

Некоторые русские люди, замечательные по силе духа и красоте внутреннего облика, уже в августе 1940 г. Вступили в борьбу против оккупантов. Основателями réseau в «Музее Человека», издателями первой подпольной газеты во Франции под именем «Resistance» явились два талантливых молодых ученых — Борис Вильде и Анатолий Левицкий. Оба они, совместно с пятью товарищами, после длительного заключения в тюрьме, были расстреляны на Mont Valerien. Имена их известны всему университетскому и ученому миру Франции. Смелость их, самоотверженное и благородное поведение на суде — высокий пример торжества духа в безнадежный период европейской жизни. В 1940 г. также начали подпольную борьбу княгиня Вера Оболенская и Софья Вл. Носович; Оболенская была одной из ближайших помощниц Артюиса (арестован в 1941 г., погиб в 1943 г. в концлагере) и одной из основательниц организации О. С. М.

Оболенская и Носович вели опасную и ответственную работу до 1943 года. В декабре 1943 г. их арестовали, подвергли пыткам и военным судом приговорили к расстрелу. Веру Оболенскую казнили в тюрьме Plotzensee в Берлине. Носович провела еще один страшный год в Равенсбрюке. В апреле 1945 г. она вернулась во Францию. Оболенская награждена посмертно орденом Почетного Легиона, Военным Крестом с пальмами и медалью Сопротивления. Русские работали тогда в различных организациях Сопротивления: в разведывательных reseaux, связанных со штабом генерала де Голля в Лондоне, в отрядах Ф. Т. П. (Вольные стрелки и партизаны), несли службу связи, набирали в типографиях подпольные издания и пр. Многие русские евреи работали в еврейских организациях Сопротивления, занимая там ответственные посты: например, Я. Б. Рабинович.

Но уже и в этот период следует отметить существование двух русских группировок, численно более значительных. Это «Группа 22-го июня», возглавляемая инженером Ю. С. Монтуляком, которая вела разведывательную работу и группа, основанная в городке Дурдан, под Парижем, А. Угримовым (он служил там инженером на мельнице), впоследствии сохранившая название «Дурданской группы». Эта группа — около двадцати человек — была связана с Vengeance Nord через знаменитого французского гонщика Альбера Бенуа, повешенного немцами в сентябре 1944 г. в концлагере Бухенвальд. Угримов и многие его товарищи принимали участие в приеме парашютажей оружия, происходивших над дурданскими лесами. Понемногу мельница, где работал Угримов, превратилась в настоящий арсенал. Угримов и его жена укрывали у себя в течение шести недель раненого американского летчика, а затем целые группы советских бойцов, бежавших из немецкого плена. За несколько дней до освобождения Дурданаа Угримов вошел в связь с американским командованием и таким образом смог дать американцам ценнейшие сведения. И он, и многие из его товарищей награждены Военным Крестом. Нельзя не упомянуть об организации, хотя и не причислявшей себя к настоящему Сопротивлению, но осуществившей весьма ответственную и ценную работу в области социальной помощи. Организация эта зародилась в июле 1941 г. и обосновалась в помещении русской церкви на рю Лурмель; душой дела стала мать Мария Скобцова.

Оттуда посылались тысячи пищевых пакетов в концлагерь в Компьене, где были заключены многие русские, и оказывалась помощь их семьям. Там находили приют многие, скрывавшиеся от преследования немцев. В полном контакте с матерью Марией работал и Сергей Федорович Штерн; он помогал из собираемого им благотворительного фонда тем, кто по причинам полицейского надзора не мог больше скрываться в общежитии при церкви. Много русских ученых, писателей и больных стариков пережили трудные военные годы только благодаря его неустанным хлопотам и стараниям. Работая в контакте с еврейскими организациями, он содействовал перевозу еврейских детей в провинцию, спасая их от крематорных печей. С. Ф. долгое время принужден был жить на нелегальном положении. Основатели организации при церкви на рю Лурмель дорого заплатили за свою деятельность: в феврале 1943 года мать Мария, настоятель прихода о. Дмитрий Клепинии, юный Юра Скобцов и трое других были арестованы немцами и вывезены в концлагери в Германию. Четверо из них там и погибли, в их числе мать Мария. Многие знают теперь, какая атмосфера царила в лагерях смерти. Но среди звериной злобы, страданий и унижений мать Мария сумела сохранить свободный дух, сочетая его с подлинно-христианским смирением, словом и примером поддерживая остальных заключенных.

Многие русские священники во Франции подверглись преследованиям оккупантов за свое патриотическое поведение: проф. богословия И. Стратонов, священник Врасский погибли в депортации; священники о. Михаил Вельский, о. Константин Замбржицкий и престарелый монах Зосима были арестованы и месяцами сидели в тюрьмах и лагерях.

Расскажу один небольшой эпизод о двух русских учениках лицея Жансон в Париже: герои его почти мальчики. Таких мальчиков в Сопротивлении было немало. Часто они шли на дела отчаянные; есть много осиротевших семей, навсегда оставляющих за столом незанятое место. В марте 1944 г. ученик старшего класса Филипп Сержан предложил своим товарищам Сидорову и Мхитарову помочь выполнить задание, полученное Сержаном от полковника Делорма: выкрасть и уничтожить важные бумаги, попавшие в руки провокатора. Те согласились и на следующее утро —успех дела зависел от быстроты выполнения — украдкой пробрались в указанный им дом, проникли в квартиру, связали старика консьержа, который в это время был занят уборкой, стали шарить и обыскивать столы и ящики, и наконец, нужные бумаги были найдены. Тем временем жена консьержа вызвала полицию; Филипп Сержан, схватив бумаги, успел бежать, а Сидоров и Мхитаров были арестованы и предстали перед уголовным судом за кражу со взломом (несмотря на то, что украдено ничего не было, кроме бумаг). Они были приговорены к 15 месяцам тюрьмы — наказание слишком строгое и свидетельствующее о том, что судья отлично понимал, в чем дело, но настроен был в духе Виши. Юноши отбывали срок наказания в тюрьме Санте, с нетерпением ожидая освобождения Парижа, казавшегося совсем близким. Но в день Национального Праздника 14 июля 1944 года в отделении уголовных вспыхнул бунт, жестоко подавленный французской «милицией».

Милиционеры расстреляли 22 заложника, отобранных наугад, среди них оказался Мхитаров. Сидоров был выпущен из тюрьмы только в октябре 1944 года, т. е. через два месяца после освобождения Парижа, и позднее получил медаль Сопротивления. Мхитаров награжден ею посмертно.

Второй период Сопротивления начинается с 1943 года, когда во Францию стали прибывать большие партии советских военнопленных, советских граждан, увезенных на принудительные работы, а также «Власовские войска». Союзное командование и французский Резистанс были обеспокоены приходом этих войск и возможностью применения их для репрессий во Франции; русским участникам Сопротивления было поручено выяснить численность и настроение власовцев. В сентябре 1943 г. образовалась самая крупная русская организация Сопротивления — «Русский Патриот». Участниками и руководителями этой группы явились русские, проживающие во Франции. Группа эта входила в состав французской организации М. О. I., как самостоятельная русская единица Сопротивления. В М. О. I. объединялся ряд иностранных группировок во Франции — испанская, армянская и т. д. Эта организация сразу же заняла одно из первых мест, благодаря самоотвержению и героизму вступивших в ее ряды партизан, и гестапо вело с ней усиленную борьбу. В 1944 г. стены Парижа были оклеены желтыми афишами со списком и фотографиями двадцати двух иностранных террористов, расстрелянных по приговору немецкого суда. Целью этой пропаганды являлось желание вызвать ксенофобию и доказать французам длинным перечнем трудно произносимых иностранных фамилий, а также изображениями страшных, небритых, измученных допросами людей, — что Резистанс не французское дело. Однако, результат был противоположный: никогда, вероятно, во Франции не существовало более тесного и братского единения, чем то, которое было в рядах людей, вставших на борьбу с оккупантами.

Вернемся к «Русскому Патриоту». Руководящее ядро этой группы состояло из русских, уже задолго до войны занявших антифашистскую позицию. Многие из них сражались в рядах интернациональных бригад в Испании. Большинство было арестовано в начале войны и заключено в лагеря, а впоследствии было выдано правительством Петена немцам и вывезено в Германию на принудительные работы. Те из них, кому удалось вернуться во Францию и стали организаторами «Русского Патриота». Отметим Шибанова, Михневича и Качву.

Заданием «Русского Патриота» была пропаганда Сопротивления, сбор средств, всяческая помощь советским военнопленным, отправка посылок в лагеря, облегчение побегов, укрывание и переотправка в партизанские отряды и во французское «маки». И, наконец, пропаганда среди «власовских частей», призывы к дезертирству или вооруженному восстанию. Первой цели помогал издаваемый групой журнал «Русский Патриот». Выходил он на ротаторе, с тиражем в 300-500 экземпляров; всего вышло в 1944 году тринадцать номеров. Даже представить себе нельзя, с каким риском и трудностями было связано издание и распространение «листовки» в те времена. Два первых состава «редакции» были поочередно арестованы; «типография» — пишущая машинка и полусломанный ротатор — захвачены гестапо. И все же выпуск газеты продолжался без перерывов до самого освобождения. Как всегда в Сопротивлении — арестованный товарищ автоматически сменялся другим.

Помощь русским военнопленным стала быстро развиваться; в январе 1944 г. она была передана в руки «Центр. Исп. Комитета Союза Советских Военнопленных во Франции» — в нем сперва было три, затем пять ответственных членов, все бежавшие пленные. Вскоре внутри самих лагерей под руководством Центрального Комитета уже работало более 20-ти местных отделов. ’Комитет издавал особую листовку для распространения среди военнопленных. Такова работа, осуществленная на чужбине людьми, не знавшими даже французского языка. Роль участников группы «Русский Патриот» и русских сопротивленцев вообще уточняется: они служат переводчиками, проводниками для советских товарищей, помогают им в сношениях с французами и Резистансом. Многим советским военнопленным удалось таким образом пройти сквозь целые департаменты без бумаг и без денег; в одном Париже в мае 1944 г. находилось до полутораста бежавших советских военнопленных. Помогал им и снабжал их продовольствием по поручению группы «Русский Патриот» — Лев Савинков.

В работе среди власовских частей принимала также участие дурданская группа, остальные русские сопротивленцы, входившие в ряды французского Резистанса и ряд эмигрантов, увидевших возможность внести свой вклад в дело борьбы с немцами. Эта работа была одной из самых опасных; военнопленные горели патриотизмом, пылали ненавистью к немцам. Ужасные муки, которые они претерпели в лагерях, еще больше их ожесточили. Среди власовцев же, наоборот, находились люди слабой воли, не выдержавшие пытки голодом, или же представители наименее цивилизованных народностей СССР; наконец, зачастую встречались и предатели, сознательно перешедшие на сторону врага. Перед русскими сопротивленцами была трудная задача: завязать контакт с этими частями и призывать их к дезертирству и бунту, а также внушить власовцам мысль о неизбежности разгрома Германии, разбудить в них дремлющее чувство патриотизма. Многие русские эмигранты пошли на эту работу без предварительной подготовки и были преданы гестаповцами. Так пострадали, например, Е. А. Новикова, ее двадцатилетний сын Юрий и его приятель Олег Жидков; после первой встречи с власовцами они были арестованы и вывезены в Германию, где Юрий Новиков умер в лагере от истощения. Его мать, проведшая полтора года в Равенсбрюке, записала свои впечатления об этом страшном лагере, и они частью уже опубликованы во втором номере «Вестника Содружества Сопротивления».

Несмотря на все опасности, антивласовская акция продолжалась, и многие власовцы стали переходить к партизанам. Французский Резистанс получил полное заверение в том, что в случае высадки союзников, немцы не смогут рассчитывать на власовские части. Два парижских писателя, В. Андреев и Б. Сосинский, жившие на острове Олерон, вошли в сношения с советскими военнопленными, завербованными в немецкие войска и находишимися в батарее острова; им удалось связать с ними местный Резистанс и совместно взорвать пороховой склад, —24-го ноября 1944 г. Член «Содружества Участников Сопротивления» Големба убедили целую группу (более 80 человек) советских татар сдаться с оружием и большим количеством патронов, которых как раз нехватало партизанскому отряду, где состоял Големба.

Многие русские эмигранты сражались во французском «маки». В первом номере «Вестника Содружества Сопротивления » мы упоминали о геройской смерти Павла Зиссермана в верхней Савойе, где шефом «маки» был тоже русский, Михаил Штранге. Офицером связи при штабе сов. партизанского отряда имени Максима Горького, действовавшего в окрестностях Дижона, был А. Покотилов. В департаменте Верхней Луары И. Басе (кличка Андрэ) организовал целый советский батальон, куда входили татары, армяне и грузины (352-ой батальон Ф. Т. П.); этот отряд особенно отличился при взятии города Ле Пюи, 19-го августа 1944 года и при следующих боях взял в плен 4000 немцев. В советском отряде, оперировавшем в департаменте Дордоиь под командой капитана Хетаурова, состояла наша соотечественница Тамара Волконская. Ей были выданы бумаги на имя Терезы Дюбуа, но в маки ее больше знали под кличкой «красная княгиня». Она вела активную пропаганду среди советских военнопленных и в один только день привела в отряд 85 власовцев, дезертировавших из немецких рядов. 1-го июня 1944 г. она попалась немцам, которые избили ее прикладами и бросили полумертвой; Волконской все же удалось вернуться к своему отряду, и она участвовала во многих сражениях во время освобождения Дордони. Восстание в Париже — последняя глава в истории Сопротивления во Франции. В эти исторические дни четверо русских положили свою жизнь за освобождение этого прекрасного города.

Моя заметка была бы неполной, если бы я обошел молчанием участие русских в рядах армии Свободной Франции (Ф. Ф. И.). Одним из первых, записавшихся туда после призыва генерала де Голля 18-го июля 1940 г., был наш товарищ Николай Вырубов (номер записи десятый). Отказавшись от поста переводчика или офицера связи, который ему предлагали, Вырубов с оружием в руках принял участие во всех кампаниях Ф. Ф. И., был дважды тяжело ранен, награжден Военным Крестом и получил высшее отличие за «участие в Сопротивлении. Заполняя опросный лист для вступления в наше Содружество, Вырубов против вопроса — „Имели ли вы дело с немцами, и если да, то почему?“ — смог написать: „Да, имел, — на полях сражениям Многие русские, жившие во Франции, бежали через Пиренеи, побывали в испанских тюрьмах, но все же добрались до Африки и там вступили в ряды Ф. Ф. И. Было время, когда русским приходилось заверять, что они натурализованы, чтобы иметь право сражаться.

Некоторым, как например капитану Катлама, удалось на рыбачьей лодке пробраться в Англию через Ламанш и после прохождения специальных курсов быть парашютированным во Францию для участия в Сопротивлении. Так же был парашютирован для чрезвычайно ответственной работы В. Бурышкин, схваченный впоследствии гестапо, но сумевший бежать из тюрьмы, благодаря исключительному мужеству и присутствию духа. Только два эмигранта осуществили желание многих русских участников Сопротивления: сражаться на русской земле под советским командованием. Это лейтенант Стахович и лейтенант Эйхенбаум, вошедшие в состав эскадрильи Норманди- Неман, и проделавшие с нею все кампании — от Харькова до Берлина.

Из длинного списка русских, павших в рядах войск Свободной Франции, упомяну в этой статье лишь одно имя: младший лейтенант Карновский, командовавший танком в дивизии Леклерка, был предательски убит немцами 25-го августа 1944 года, в день вступления этой дивизии в Париж. За час до смерти он звонил по телефону матери, которую не видел несколько лет и сообщил, что он в Париже и вечером придет ее навестить. Лагерь „Аллах“ (отделение Дахау) был освобожден американскими частями 29-го апреля 1945 года. Через день вместе с 700 французскими товарищами по бараку я праздновал 1-ое мая. Над импровизированной эстрадой была выведена крупными буквами заключительная фраза из прощального письма Gabriel Peri, расстрелянного немцами в 1941 году: « Nous préparons les lendemains qui enchantent ».

Прошедшие с тех пор два года принесли с собой немало разочарований. Послевоенные будни не похожи на светлое будущее, рисовавшееся в ту минуту измученным, одетым в полосатые лохмотья людям. Однако, хочется верить, что принесенные русскими участниками Сопротивления жертвы не были напрасны, и что их посильный вклад в дело победы над гитлеровской Германией и ее приспешниками будет способствовать осуществлению долгого и прочного мира, и тем самым счастью нашей родины.

*) См. книгу Гайто Газданова: «Je m’engage de Defendre». Ed. Defense de la France. Paris 1946.

Журнал «Новоселье» № 35-36, 1947г. Нью-Йорк

Французское Сопротивление (Rèsistance — противодействие, отпор, сопротивление врагу) по праву занимает особое место в истории Второй мировой войны. Само слово «Сопротивление», впервые использованное русскими эмигрантами Б. Вильде и А. Левицким в названии нелегально выходившей в Париже антифашистской газеты, почти сразу стало именем интернационального освободительного движения, объединившего многочисленные подпольные антифашистские группы и организации.

Заявившее о себе вскоре после капитуляции военной администрации маршала Петена французское Сопротивление действовало как внутри страны, так и за ее пределами, где была создана организация «Сражающая Франция», которую возглавлял генерал Шарлем де Голлем из штаб-квартиры в Лондоне. На призыв де Голля «Не все потеряно, рано или поздно мы победим наших врагов!» откликнулись люди самых разных политических воззрений — от «правых» католиков до коммунистов и анархистов.

Первоначально движение видело свою задачу в том, чтобы распространять радиосводки с фронтов и антинацистские листовки, помогать заключенным, а также устраивать саботаж и диверсии на предприятиях и военных объектах. Одновременно, почти сразу после оккупации, заявили о себе первые вооруженные группы, в составе которых было немало русских эмигрантов, прошедших войну в Испании. В 1941 году партизанское движение охватило всю страну.

С нападения Гитлера на Советский Союз начинается второй период истории Сопротивления. Теперь в подпольных группах — все больше выходцев из России, воспринимавших участие в антифашистском движении как возможность помочь охваченной войной Родине. 22 июня 1941 года в русских эмигрантских кругах было объявлено «днем национальной мобилизации». В одиночку или мелкими группами русские антифашисты примыкали к уже существовавшим французским подпольным группам или создавали свои организации. Вступая в ряды Сопротивления, многие из эмигрантов, специально оговаривали, что готовы выполнять любые приказы, но только если они не противоречат интересам Советского Союза.

Война на Восточном фронте заставила Гитлера вывести из Франции около 20 дивизий. Это в значительной мере ослабило триумфалистские настроения среди оккупантов и позволило партизанам перейти к открытому противостоянию. Однако после того как в Париже на станции метро Барбес—Рошешуар полковник Сопротивления Фабьен (Пьер Жорж) застрелил немецкого офицера, оккупационные власти, прежде создававшие видимость доброжелательных отношений с местным населением, переходят к репрессиям. Они устраивают облавы, расстреливают заложников, участников Сопротивления арестовывают и отправляют в концентрационные лагеря.

Третий период истории антифашистской борьбы во Франции начался в ноябре 1942 года, когда под Сталинградом была разгромлена 6-я армия Паулюса, и продолжался до 6 июня 1944 года, то есть до высадки союзнического десанта, в которой участвовали примерно 300 тысяч бойцов «Сражающейся Франции».

В мае 1943 года из разрозненных антифашистских групп был создан Национальный совет Сопротивления, в который вошли почти все патриотические силы Франции. В том же 1943 году создается деголлевская Тайная армия, а год спустя она объединяется с двумя другими антигитлеровскими военными организациями — во «Французские внутренние силы».

Тогда же, в 1942–1943 годах, во Францию стали прибывать на работы советские военнопленные. Некоторым из них удалось бежать из лагерей и присоединиться к партизанам. В конце 1943 года по инициативе ЦК французской компартии и некоторых деятелей русской эмиграции был создан Центральный комитет советских пленных, координировавший действия партизан и выпускавший газету «Русский патриот», а позднее был сформирован Первый советский партизанский полк. Всего в рядах французского Сопротивления сражались почти 40 тысяч партизан семнадцати национальностей, среди них — около трех тысяч эмигрантов и советских граждан, бежавших из немецких концлагерей и лагерей для военнопленных.

Позднее к Сопротивлению стали примыкать солдаты армии генерала Власова, части которой размещались на западе Франции. В дальнейшем, после победы союзников, судьба советских военнопленных, в том числе, участников Сопротивления, сложилась трагически — их собирали в фильтрационные лагеря и высылали на родину, где многих из них вскоре по возвращении расстреляли по абсурдным приговорам, а тем, кому удалось уцелеть, предстояли долгие годы сталинских лагерей и ссылок.

О русских героях Сопротивления мы знаем не много. Известно, что среди них было немало людей, сыгравших значительную роль в общественной и культурной жизни «русского Парижа» предвоенной поры — Георгий Маковский, Борис Вильде и Анатолий Левицкий, Ариадна Скрябина-Кнут, Вера Оболенская (легендарная «Вики»), мать Мария Скобцова (Е. Ю. Кузьмина-Караваева), о. Димитрий Клепинин, Илья Фондаминский, прот. Николай Оболенский, Георгий Гагарин, Вадим Андреев, Тамара Волконская, Анна Смирнова-Марли, Владимир Варшавский, Игорь Кривошеин.

Однако о многих выходцах из России, участвовавших во французском Сопротивлении, не известно ровным счетом ничего. Как того требовала конспирация, в подпольные группы они вступали под псевдонимами или под вымышленными иностранными именами, поэтому проследить их реальные судьбы чаще всего не удавалось. Многие бесследно исчезли в немецких концлагерях и гестаповских застенках. Сотни имен участников французского антифашистского подполья были установлены в послевоенные годы Содружеством русских добровольцев, партизан и участников Сопротивления.

На русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем стоит похожий на небольшую часовню памятник воинам-эмигрантам, участвовавшим в Сопротивлении и сражавшимся в рядах французской армии. Он был установлен Анной Воронко-Гольдберг в память о ее сыне Эдуарде и других русских, отдавших жизнь за Францию. 3 мая 2005 года памятник русским участникам французского антифашистского движения был открыт на парижском кладбище Пер-Лашез. По замыслу создателей — скульптора Владимира Суровцева и архитектора Виктора Пасенко — он представляет собой отлитую в бронзе мужскую фигуру в полный рост.

На медали Сопротивления изображены скованные кисти скрещенных рук: большие пальцы образуют латинскую букву «V» — начальную букву слова «Victoire», т. е. победа. Тот же образ — и на бронзовом пятигранном знаке узников концлагерей. Бело-синяя лента этого знака символизирует благородство, духовную чистоту и веру в грядущее освобождение.

Русские эмигранты — участники французского Сопротивления

В истории русской эмиграции участие в движении Сопротивления во Франции — одна из самых славных и благородных страниц.

Многие наши соотечественники в тяжелейший период нацистской оккупации Франции поднялись на борьбу с фашизмом. Их имена золотом выбиты на скрижалях памяти героев Второй мировой войны.

Вики — княгиня Вера Оболенская

Вики в Париже перед войной

Недолгое счастье. Николай и Вера Оболенские

Вики. Последняя фотография

Гильотина, в том виде, в каком ее застали вошедшие в Берлин советские войска

Государственные награды Франции, присужденные посмертно Вере Оболенской

Княгиня Вера Аполлоновна Оболенская, Вики, как ее называли близкие, была одной из самых красивых женщин русского Парижа. Она стала одной из центральных фигур в Сопротивлении, передавала донесения, писала сводки, работала связной. Фашисты подвергли ее жестокой казни на гильотине в Берлине в 1944 году. Посмертно она была награждена орденом Отечественной войны первой степени, Военным крестом с пальмами и медалью Сопротивления.

Братья Оболенские. Александр Александрович Оболенский – доброволец во французской армии, был награжден военным крестом и двумя боевыми свидетельствами.

Кн. Николай Александрович Оболенский после освобождения из Бухенвальда вслед за Военным крестом и медалью сопротивления удостоился Ордена Почётного Легиона

 

Узнав о трагической кончине жены Веры Оболенской, убитой немцами в Берлине, Николай Оболенский решил стать священником.

В 1963-1979 гг. был настоятелем собора Св. Александра Невского в Париже.

А. Лазарева. Портрет прот. Николая Оболенского. Франция. 1970-е. Холст, масло. Из музейного собрания ДРЗ

Другой русской мученицей и героиней противостояния нацистам стала Мать Мария (Скобцова). Российская аристократка, поэтесса, монахиня, она стала одной из центральных фигур благотворительной деятельности русского зарубежья, ежедневно разнося пищу по госпиталям и старческим русским домам. В годы войны Мать Мария вместе с И. Кривошеиным помогала переправлять беженцев через границу и выдавала фальшивые документы тем, кому грозил нацистский террор. Она погибла в фашистском концлагере и сама пошла на смерть, заняв место молодой женщины, отправленной в газовую камеру.

Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева. Последняя фотография российского периода её жизни

Мать Мария (в центре), мать Евдокия (справа), мать Любовь (слева)

Елизавета Юрьевна Скобцова с детьми — Гаяной, Юрием и Настенькой в первые парижские дни. 1923

16 марта 1932 г. Елизавету Юрьевну облачили в мантию, митрополит Евлогий вручил крест, так родилась новая монахиня Мария, названная в честь святой Марии Египетской… В детском центре. Рю де Лурмель

Мать Мария (Скобцова)

Ангел с кадилом. Вышивка, инкрустация, 1932–1940

Победа над злом (к высадке английского десанта в Нормандии). Вышивка матери Марии на полотне (лагерной косынке). 1944

 

Мучеником-священнослужителем и героем Сопротивления — стал отец Дмитрий Клепинин, предоставлявший свидетельства о крещении еврейским детям. Он принял мученический венец в концлагере, до конца выполняя свой долг пастыря и утешая тех, кто был рядом с ним.

Дмитрий Клепинин с невестой, Тамарой Фёдоровной Баймаковой. Лето 1937

Фотография детей, висевшая над кроватью о.Дмитрия Клепинина. Лето 1943

Тамара Федоровна Клепинина с детьми в Viroflay. 1944

О. Дмитрий Клепинин. Сентябрь 1939

Приезд о.Дмитрия на Лурмель, осень 1939 Слева на право: С.Б.Пиленко, сын Юрий, Алексей Бабаджан, мать Мария, профессор Г.П.Федотов, о.Дмитрий Клепинин, К.В.Мочульский

Лагерная церковь. Рисунок о. Дмитрия Клепинина в письме от 27 июня 1943 г.

Рисунок из жизни концлагеря (Wisinek, музей Освенцима)

Молодой ученый-антрополог и очень талантливый поэт Борис Вильде и его друг Анатолий Левицкий распространяли антифашистские листовки. Борис Вильде был казнен, но сохранились его записки, которые он писал в тюрьме. Они и сегодня являются памятником фантастического мужества и веры.

Анатолий Левицкий

Борис Вильде

 

Еще одна русская участница Сопротивления княгиня Зинаида Шаховская начала борьбу в занятой немцами Бельгии, позже ей удалось соединиться в Лондоне со своим мужем Святославом Малевским-Малевичем, который был в рядах армии де Голля. Там она работала журналистом, а после войны в качестве военного корреспондента союзных армий побывала в лагерях смерти, на Нюрнбергском процессе, в лагерях для перемещенных лиц трех оккупационных зон в Германии и Австрии.

Княжна Зинаида Алексеевна Шаховская. Около 1925

З.А. Шаховская. Париж, 1936

З.А. Малевская-Малевич (урожд. княжна Шаховская). Последний день в оккупированном Париже

Гимн французского Сопротивления «Песнь партизан» как крик солидарности и глубокого сочувствия к русским партизанам создала Анна Бетулинская, артистический псевдоним которой был Анна Марли. Со своими песнями она объехала полмира и была награждена де Голлем за Песни борьбы орденом Заслуги, а затем и орденом Почетного Легиона.

Анна Смирнова-Марли

Орден Почетного Легиона

Вручение ордена Заслуги во французском посольстве в Вашингтоне. 1965

 

Среди многочисленных русских эмигрантов — героев Сопротивления во Франции: Вадим Андреев и Владимир Сосинский, поднявшие восстание против немецких войск на острове Олерон, партизан Михаил Гафт и бывший воин армии Врангеля Иван Троян, княгиня Тамара Волконская, перевязывавшая раненых бойцов Сопротивления и устроившая из своего поместья партизанский лагерь.

Штабс-капитан лейб-гвардии конной артиллерии в армии генерала П. Н. Врангеля. Окончил Сорбонну. Инженер. Узник нацистских (Бухенвальд, Дахау) и советских концлагерей, участник движения Сопротивления. Награжден медалью Сопротивления В период с 1939 по 1941 гг. активно помогал материи Марии

Игорь Александрович Кривошеин, 1943 г.

 

Диплом участника французского Сопротивления, выданный Тамаре Волконской

Всех их объединяла любовь к Франции и России, на защиту которых они поднялись в страшные годы войны, годы величайшей трагедии и беспримерного триумфа человеческого мужества и стойкости.

Отрывки из книги приводятся с сокращениями.

Решение Вики не поддаваться охватившим Францию после занятия Парижа пораженческими настроениями было принято «без колебаний, без сомнений», вспоминал Макинский. Он полагал, что на неё, возможно, повлиял призыв генерала де Голля, переданный из Лондона по Би-би-си, но вряд ли это было решающим.

Прилетев в Лондон из Бордо 17 июня 1940 года, де Голль, который до капитуляции правительства целых тринадцать дней занимал пост военного министра Франции, обратился к своим соотечественникам со следующими словами: «Франция проиграла сражение, но не проиграла войну. Пусть люди во главе правительства, поддавшись панике и позабыв о чести, капитулировали и отдали страну в рабство, но ещё ничто не потеряно!…» Призывая каждого француза, где бы он не находился, присоединиться к его действиям де Голль закончил своё выступление: «Наша страна в смертельной опасности. Будем же все бороться, чтобы спасти её. Vive la France!»

Это ставшее историческим воззвание де Голля, мало кто слышал — привычка включать Би-би-си ещё не успела укорениться, — но о нём очень скоро стало широко известно благодаря правительству, обосновавшемуся в городе Виши, которое громогласно осудило призыв и заочно приговорило де Голля к смертной казне за измену.

В тот момент силы «Свободной Франции», сгруппировавшиеся вокруг де Голля в Англии были незначительны. В самой Франции не было и намека на какую либо централизованную организацию сопротивления. «Резистанс», как понятие, возникло значительно позже, а поначалу это было разобщённое движение, инициатива отдельных лиц небольших групп образовавшихся независимо друг от друга. Ядро одной из самых первых таких групп и было создано Жаком Артюисом при живейшем участии Вики и нескольких его друзей, убеждённых в необходимости действовать.

«Действовать, но как? — писал после войны участник этой организации Артюр Кальметт — победитель был всемогущ». Упоённый уверенностью в своём торжестве, он держал себя поначалу нарочито корректно и даже великодушно. Он доминировал над всей Европой. СССР был его союзником. Соединённые Штаты нейтральны. Только Англия Чёрчилля отказывалась подчиниться, но мало кто верил, что она сможет долго продержаться. Французы оказались разделёнными и разбросанными: полтора миллиона французских военнопленных шагали под конвоем в направлении немецких лагерей; солдаты, оказавшиеся в частях, которые не оказались в оккупированной зоне, были демобилизованы и возвращались по домам подавленные и обескураженные!

Единственной налаженной и подготовленной к подпольной деятельности организацией была тогда французская компартия, но пакт, заключённый в 1939 году, между Гитлером и Сталиным, ещё был в силе, и компартии Западной Европы следуя генеральной линии, не предпринимали никаких организованных действий против Германии, до самого её вторжения в Советский Союз в июне 1941 года.

Остановимся на этом подробнее.

С 1936 по 1939 год французская компартия занимала ярко выраженную антифашистскую позицию, но пакт, заключённый Сталиным с Гитлером спутал все её карты. Официально КПФ обязана была приветствовать пакт, как она была обязана приветствовать и все прочие изгибы внешней политики СССР, включая его вторжение в Финляндию. В результате, вскоре после начала войны с Германией, КПФ была объявлена вне закона во Франции. Во время «странной войны её публикации были под запретом, её депутаты сняты со своих мест, а прочие должностные лица и военные чины, состоявшие в КПФ, подверглись всяческим ущемлением, вплоть до ареста. В правых правящих кругах Франции, как это отмечает историк Иан Усби в книге «Оккупация», тот факт, что компартия оказалась на стороне противника давало удобный предлог разделаться с внутренним политическим противником, чьи действия уже давно не вызывали доверия, а к тому же отвлекало внимание общественности от насущных проблем, вызванных началом войны с Третьим Рейхом. Преследования, как мы знаем, не уничтожили КПФ, она ушла в подполье, но её престижу был нанесён большой идеологический ущерб.

Неожиданное сближение большевизма с нацизмом в глазах многих подорвало её авторитет и внесло в её ряды замешательство.

В 1939 году от партии требовалось клеймить франко-британское объявление войны Германии как империалистические происки капиталистических держав, а уже год спустя, когда немецкие войска стали занимать Францию, ситуация заметно изменилась.

Немецкие оккупанты ничуть не считали себя связанными с заключённым со Сталиным пактом и стали разделываться с французскими коммунистами столь же жестоко, как и на других занятых ими территориях. В одном только Париже, в первые недели после подписания перемирия было арестовано более тысячи членов КПФ, и, конечно, не могло быть и речи о том, чтобы выпустить на свободу тех, кто был ранее арестован французскими властями; их продолжали держать в качестве заложников. Хотя официально, согласно распоряжению свыше, это слово было запрещено употреблять. Столкнувшись с преследованиями, некоторые члены компартии в индивидуальном порядке сделались одними из ранних критиков маршала Петена и активными сопротивленцами. Однако партия в целом, не имея чётких указаний как действовать, продолжала находиться в замешательстве, тем более что её глава, Морис Торез, дезертировав из армии, бежал в Советский Союз, а её главный орган газета «Юманите» подверглась двойному унижению: сперва запросив у немецких оккупантов разрешения возобновить публикацию, а затем получив на этот запрос категорический отказ.

Вторжение германских войск в Советский Союз, вывело КПФ из идеологического замешательства. Теперь Гитлер сделался врагом, не меньшим врагом, чем в глазах тех правых французских группировок, которые с самого начала решили вести борьбу с оккупантами, но по сравнению с ними члены компартии имели то преимущество, что они располагали партийной дисциплиной и опытом подполья. Была между ними и ещё одна разница, о которой уместно напомнить: и те и другие в борьбе с оккупацией ставили на карту собственную жизнь, но цели были у них разные. Для одних это было дело патриотического долга и освобождения Франция от иностранного владычества, для других — этапом на пути к захвату власти служившим делу пролетарской революции.

Вот почему глава «Свободной Франции», генерал де Голль, признавая за компартией целесообразность участия в активной борьбе с нацистами, тем не менее, относился с большим недоверием к её тактике и политическим замыслам.
Таким образом, вопреки распространившемуся не без помощи советской пропаганды мнению, первыми сопротивленцами были не коммунисты, а люди правого толка, но, как правило, совершенно не подготовленные к какой-либо конспиративной деятельности. Просто, как писала позже Зинаида Шаховская, сама участница Сопротивления, «Каждый из них считал своим долгом, долгом совести и чести, что-то предпринять для борьбы с той неправдой, которую олицетворял нацизм».

Вики Оболенская, последняя фотография

Группа, к которой принадлежала Вики Оболенская и куда она ввела Макинского, познакомив его с Жаком Артюисом, по отношению к коммунистам стояла на прямо противоположном полюсе. Сам Артюис был не только успешным предпринимателем; человек идейный он с  30-х годов состоял в одной из крайне правых политических группировок Франции, созданной им вместе с одним его другом. Он писал трактаты о необходимости переустройства государства, видя в представителях промышленного комплекса наиболее здоровый элемент страны. Именно этому слою и следовало играть по его убеждению, руководящую роль в управлении государством. Он и его единомышленники были оппозиционно настроены по отношению к существовавшему во Франции до войны строю, стремились к моральному возрождению страны, презирали косность общества и в то же самое время были глубоко патриотически настроены. Ветеран, Первой Мировой Войны, Артюис не считал Германию врагом своей страны на все времена и мечтал о создании Соединённых Штатов Европы.

Но, несмотря на то, что политическая платформа его организации имела много общего с фашистскими идеями государственного устройства, с приходом к власти Гитлера Артюис сделался непримиримым врагом чудовищной расовой доктрины национал-социалистов и предвидел ужасы, к которым, в конечном счете, она привела. Компромисс к Германией, на который пошла Франция, был ему отвратителен. Несомненно, что он и его кружение оказали на Вики огромное влияние. Их оскорблённое чувство французского патриотизма, где-то перекликалось и с пониманием патриотического долга её русского окружения из белого офицерства. Для тех, как и для других, защита родины была делом чести.

* * *

Третий, и психологически вероятно, самый сложный для русских эмигрантов период наступил после июня 1941 года, когда Гитлер, расторгнув пакт о дружбе и ненападении, напал на СССР. Часть эмиграции болезненно переживала германское вторжение на территорию их родины, другие увидели в этом надежду на спасение России от коммунизма. И получилось, как пишет Н. В. Вырубов, что «одни боролись за победу на стороне Союзников, других искреннее желание избавить страну от коммунизма привело к тяжёлому заблуждению, сотрудничеству с немецкими войсками».

Российский историк К. Н. Александров в сборнике статей и материалов «Против Сталина» (СПб, 2003), приводит такую статистику: «общая численность русских эмигрантов, участвовавших в европейском движении Сопротивления, составляла в среднем, по его подсчётам, от 300 до 400 человек, а призванных в армии стран — участниц антигитлеровской коалиции не превышало в целом 5 тысяч человек. В то же время, в вооружённых формированиях действовавших на стороне Германии и её союзников, по нашей оценке было от 20 до 25 тысяч участников Белого движения и представителей эмигрантской молодёжи».

Конечно, нельзя забывать, что среди них очень небольшой процент людей искренне сочувствовал национал-социализму. Подавляющее большинство рассчитывало на то, что, освободив Россию от большевиков, немцы там не удержатся и Россия восстановит свою национальную независимость. Кроме того, следует заметить, что французскую эмиграцию эти настроения коснулись в меньшей степени. Так отношение к Власовскому движению в кругах Белой военной эмиграции находившейся во Франции значительно улучшилось, лишь после поездки в Париж генерал-майора В. Ф Малышкина и его полуторачасового выступления в зале Ваграм перед аудиторией в 4 тысячи человек, где он пылко и красноречиво изложил задачи Русской Освободительной Армии «РОА» ген. Власова и надежду на сохранение целостности России и прекращения войны путём заключения почётного мира с Германией.

Забегая вперёд, можно сказать, что отголоски двойственного отношения к Германии в кругах парижских эмигрантов продолжали звучать и после войны, нередко вселяя раздор между старыми друзьями и даже членами одной и той же семьи. Были люди, которые не подавали руки тем, кто запятнал себя сотрудничеством с немцами, а было и наоборот: вдова одного из русских участников Сопротивления, с горечью сказала, что некоторые эмигранты не подавали руки им, считая всех участников Резистанса если не коммунистами, то, по крайней мере, по выражению другой старой эмигрантки, «красненькими».

Этому во Франции способствовала не только советская пропаганда, приписывавшая все заслуги Сопротивления французским коммунистам, но также, по наблюдениям Николая Васильевича Вырубова, пропаганда, исходившая из Виши, так как правительство Петена в течение всех военных лет утверждало, что Сопротивление это терроризм, проводимый коммунистами.

В случае Вики и близких ей людей, мы точно знаем, что они вышли из среды непримиримо относившейся к коммунистическому строю, но патриотически настроенной по отношению к России. Когда войска Гитлера стали одерживать над Красной армией одну победу за другой, это только усугубило их решимость продолжать своё опасное дело, теперь уже не только за Францию, но и за свой русский народ.

* * *

О Вики я впервые услышала спустя десять лет после её казни, когда вышла замуж за племянника её мужа Валерьяна Александровича Оболенского, журналиста, работавшего сперва на Би-би-си, а потом занимавшего одну из руководящих должностей на радиостанции «Свобода». Вскоре после свадьбы мы поехали из Мюнхена, где тогда жили, к бабушке Саломии Николаевне и дяде Нике Оболенским, обосновавшимся после войны в парижском пригороде Аньер. Жили они в небольшой квартире на седьмом этаже без лифта, куда Оболенский взбирался громыхая об ступеньки ортопедическим сапогом, а мать его, которой было тогда за семьдесят, легко взлетала с полными авоськами и кричала мне с верхней площадки: «ма шер, не торопись…» Квартира была заставлена семейными фотографиями, а в Никиной комнате царила Вики: Вики в бальном платье начала 30-х годов, Вики в подвенечной фате, Вики и Ника обнявшись на балконе — это перед самой войной — и другие напоминания об их недолгом, счастливом супружестве. Тут же были и грамоты о посмертном награждении Вики рядом орденов в знак признания её заслуг как одного из основателей Сопротивления, её роли по сбору и передаче информации, а также за стойкость, проявленную на допросах, в тюрьме и перед лицом казни. На памятнике жертвам войны в Нормандии установлена мемориальная доска с именем Веры Оболенской — Вики, а фельдмаршал английской армии Монтгомери в приказе от 6 мая 1946 года писал: «Этим своим приказом хочу запечатлеть моё восхищение перед заслугами Веры Оболенской, которая в качестве добровольца Объединённых Наций отдала свою жизнь, дабы Европа снова могла быть свободной». Награждена была Вики посмертно и орденом Отечественной войны Указом Президиума Верховного Совета СССР от 18 ноября 1965 года.

Наивысшие награды Вики получила посмертно от французского правительства: оно наградило её Военным крестом, медалью Сопротивления и Орденом Кавалера Почётного Легиона с пальмовой ветвью, который принял за неё Оболенский в 1946 году. Сам Николай Оболенский также, вслед за Военным крестом и медалью Сопротивления, удостоился Ордена Почётного Легиона в знак признания «выполнения им неоднократных и опасных поручений в ходе подпольной борьбы с противником» и за его «служение делу свободы». Брат его, Александр, за проявленное мужество в рядах французской армии был награждён Военным крестом и двумя боевыми свидетельствами.

Сослужили Оболенские Франции и ещё одну службу, правда, непроизвольно. Когда после победы над Германией генерал де Голль отправился с официальным визитом в Москву, вместе с ним поехали и хранившиеся до тех пор во французском Государственном банке ящики мингрельских сокровищ. Их де Голль преподнёс Сталину в знак дружбы между обоими народами. В самом конце 1976 года «Голос Америки», где я проработала много лет и в то время заведовала культурным отделом русской редакции, послал меня в мою первую командировку в Москву, Ленинград и Тбилиси. Вернувшись в Вашингтон, я смогла сообщить моему мужу, что по крайней мере часть этих сокровищ находится в сохранности в тбилисском музее. Это известие он получил за четыре дня до своей преждевременной кончины.

Софья Владимировна Носович

Ко времени моего знакомства с мужем Вики, Николаем Оболенским, он уже знал, что его жена была казнена отсечением головы (из-за того, что от него долго скрывали это, в некоторых документах по сей день неверно значится, что она была расстреляна). Но тем не менее с Ники говорить о Викиной казни мы избегали. Возможно, это было напрасным проявлением тактичности с нашей стороны; мы не знали тогда, что он не отворачивался от случившегося, не старался забыть всё пережитое ими во время войны, а принял трагедию её гибели и невозместимость потери с христианским смирением. О глубине его веры догадаться было нелегко: он был занят своей работой в фото архиве иллюстрированного журнала «Пари-Матч», вечно куда-то торопился, часто горячился — политические события приводили его в такой ажиотаж, что его мать, во избежание споров, тайком от него читала французские газеты, чьё направление не соответствовало его убеждениям. После Вики у Николая не было других увлечений, он оставался вдовцом, но круг его знакомых был по-прежнему широким. Чаще всего он встречался с другими уцелевшими членами Гражданской и Военной Организации (O. C. M.), хорошо знавших Вики. Особенно близкими друзьями его были Софья Носович, Ивонн Артюис и Кирилл Макинский, с которыми он познакомил и нас.

Памятник русским воинам, погибшим в рядах французской армии (1939-1945). Кладбище Сен-Женевьев де Буа

Оболенский приложил много усилий к тому, чтобы память о Вики с годами не стёрлась и не исказилась. В  50-х годах он при своих скромных средствах, выпустил за собственный счёт небольшую книжечку на французском языке «Вики — 1911-1944 — Воспоминания и Свидетельства». В неё вошли выдержки из мемуаров уцелевших руководителей и членов «О. С. М.» и текст речей, произнесённых при освящении памятника ей установленного среди могил русских участников Сопротивления на кладбище Сент-Женевьв де Буа. Сборником заинтересовались французские и советские кинематографисты, изъявившие желание поставить о Вики фильм. Оболенский, однако, категорически этому воспротивился, опасаясь не только того, что фильм может опошлить её образ, но и идеологических искажений, появившихся о Вики в советской печати, где её политическим убеждениям придавался «совпатриотический» душок (столь же искажённый фильм появился в СССР и о матери Марии, в главной роли Касаткина — прим. ред. сайта). Так, например, в статье напечатанной в 1964 году в «Огоньке», говорится о её «мечте вернуться на родину», которой она якобы поделилась в тюрьме на Барним-штрассе со своей сокамерницей, русской женщиной-врачом, вскоре тоже казнённой. А между тем из воспоминаний Жаклин Рамей нам известно, что сокамерницей Вики была одна немка из Голландии. Оболенский возмущался: «При всём том, что СССР во время войны был союзником Запада, — говорил он, — Вики никогда не хотела возвращаться в Советский Союз. Никогда!»

Как известно, после войны многие эмигранты во Франции поверили советской пропаганде, игравшей на патриотических чувствах, взяли советские паспорта и уехали на родину. Однако Николай Оболенский не поддался этой волне, он не обольщался иллюзиями относительно того, что в Советском Союзе могли произойти радикальные изменения при сохранении коммунистического строя. Впрочем, надежда когда-нибудь побывать на родине у него, естественно, была. Когда наступила разрядка, он воспользовался экскурсией, организованной журналом «Пари-Матч» и съездил в Москву, где сфотографировался в Оболенском переулке.

Судьба же вернувшихся на родину эмигрантов сложилась трагично. Они, почти все, без исключения, очутились либо в ссылке, либо в Гулаге. Вернулся в 1947 году на родину и Игорь Кривошеин с семьёй. Сперва их определили в Ульяновск, но уже в сентябре 1949 года Игоря Александровича арестовали. Ему ставили в вину связь во время войны с английской разведкой, которой он поставлял сведения о немецких оккупантах, его борьбу в рядах Сопротивления, а также и то, что он… выжил в Бухенвальде! Его сын Никита, сообщил мне, что после восемнадцатимесячного жестокого следствия на Лубянке постановлением ОСО он был приговорён к десяти годам по статье 58-4 УК РСФСР (сотрудничество с мировой буржуазией). Срок он сперва отбывал в Марфинской шарашке, где встретился и подружился со Львом Копелевым, затем в Озерлаге (Тайшет), всё это описано у Солженицына «В круге первом». Реабилитирован И. Кривошеин был в 1954 году за «недостаточностью улик».

Таким образом, на опыте Кривошеина можно проследить всю горькую иронию двадцатого столетия: сперва после вторжения Германии в Советский Союз этот эмигрант-антикоммунист был посажен по распоряжению оккупационных властей во французский концлагерь Компьен — только потому, что он русский. Потом за участие во французском Сопротивлении, он попал в нацистский концлагерь. А за то, что там не погиб, и за то, что помогал западным Союзникам одержать победу над Гитлером, оказался в Гулаге.

После своего освобождения Кривошеин, первый, рассказал советскому читателю о русских эмигрантах-героях Сопротивления: о матери Марии (Скобцовой), священнике Клепинине, Левицком, Вильде и Вере Оболенской. Опубликованные им очерки в той подцензурной советской печати, он, по свидетельству его сына, считал главным достижением своего 25-го пребывания в СССР после войны. В 1974 году он с женой вернулся в Париж. К тому времени здесь находился их сын Никита Кривошеин, выехавший из Советского Союза по настоянию властей, после того как ему пришлось пережить арест и трёхлетнее пребывание в лагере за то, что во французской газете «Монд» появилась его статья о том, как московская молодежь восприняла подавление Венгерского восстания, и о первых после «оттепели» арестах студенческой молодёжи.

Скончался Игорь Александрович Кривошеин в 1987 году в Париже.

Протоиерей Николай Оболенский, окружённый мальчиками-прислужниками

В декабре 1961 года в Париже умерла княгиня Саломия Николаевна, мать Николая Оболенского. Похоронив её, Оболенский стал готовиться к священству. Оказывается, решение стать священником он принял давно — вскоре после того, как узнал о гибели Вики. Размышляя над своей жизнью и беседуя со своим духовником, он пришёл к твёрдому заключению, что Бог ему дважды спас жизнь для того, чтобы посвятить себя служению другим и искупить свой тяжкий, с точки зрения христианского учения, грех молодости — попытку самоубийства. Митрополит Евлогий пытался снять с него бремя этого греха: «Вы же живы, значит, Бог простил», — были его слова, но от стремления принять священство не отговаривал. При жизни матери, однако, Оболенский не считал себя вправе принять сан. Будучи её главной опорой, в течение многих лет, он взял на себя уход за матерью, когда она заболела раком, и был при ней до самой её смерти.

Сначала Николай Оболенский был посвящён епископом Мефодием в сан дьякона, потом около года провёл почти в полном уединении, занимаясь изучением богословия и готовясь к рукоположению, точной даты которого он нам не сообщил. В то время мы жили в Нью-Йорке, но в марте 1963 года должны были быть в Мюнхене. По дороге туда, чтобы его повидать, остановились в Париже и тут же узнали из газеты «Фигаро», что на следующий день, в воскресенье, в православном соборе Св. Александра Невского будет рукоположен в иереи ветеран Сопротивления, князь Николай Оболенский.

Мы не стали звонить ему, а прямо отправились на следующий день в Собор. Пришли туда в тот самый торжественный момент таинства рукоположения, когда он лежал лицом ниц, крестообразно распростершись перед алтарём. По окончании богослужения мы подошли к отцу Николаю в числе других поздравлявших, и наше появление было воспринято им как нечто вполне естественное, иначе и быть не могло, конечно же, мы должны были тут оказаться…

Таково было свойство его веры, в больших и малых делах…

Со временем мы убедились, с какой полной отдачей этот общительный и по природе запальчивый человек («кавказская кровь», шутил племянник) посвятил себя пастырской деятельности. Откуда только брались силы и энергия! Очень скоро о. Николай сделался настоятелем Собора на улице Дарю, а это означало не только насыщенный распорядок богослужений и треб — крестины, панихиды, венчания…, но и административные дела. Паства его распространилась далеко за пределы Парижа: к нам в Америку шли его открытки из Ниццы, Биаррица, Бордо, Флоренции.

Помимо чисто пастырской, развивал он и общественную деятельность: состоял в объединениях бывших участников Сопротивления, был членом совета Союза русских дворян во Франции, членом рядового союза князей Оболенских и вице-председателем Организации христианско-иудейской дружбы.

* * *

30 ноября 1978 года отец Николай потерял старого друга и соратницу по Сопротивлению — Софью Носович. Её возвращение живой из немецких лагерей смерти было чудом. После того как её смертный приговор был заменён в Берлине концлагерем и она попала в Равенсбрюк, там у неё вновь открылся туберкулёз. Её отправили в изолятор, но перед этим она взяла клятвенное обещание с Жаклин Рамей, что она и другая их подруга по Сопротивлению, Жаклин Рише-Сушер, не бросят её, если их будут переводить в другое место. И вот накануне отправки в Маутхаузен обе Жаклин пришли, чтобы поднять Софку с её сенника. Горящая от жара, она собирает свои лохмотья и следует за ними. Затем четверо суток в битком набитом товарном вагоне. Сидя тесно прижавшись к подругам и деля с ними, последний ломоть хлеба, она выдержала этот изнурительный этап, а потом, под страхом быть добитой в упор из пистолета, если оступится и упадёт, пешком проделала подъём в лагерь Маутхаузен по обледеневшей дороге, вдоль которой лежали трупы тех, кто этого пути не осилил. А потом шестнадцать часов ожидания неизвестно чего под открытым небом в снегу. «Бедная Софка, — писала Рамей в своих воспоминаниях, — в том состоянии, в котором она находилась, она должна была умереть. Но она всё претерпела, и мы, в конце концов, привезли её во Францию». Рамей поражалась тому, как в этой женщине железная воля сочеталась с восточным фатализмом и полным отсутствием практичности (если бы не украли для неё шерстяные чулки, вату для подкладки пальто и вермахтовский флаг, из которого смастерили ей варежки, она бы насмерть замёрзла, не пошевелив пальцем«).

По возвращении во Францию Софью Носович поместили на несколько месяцев в санаторий, и смерть опять от неё отдалилась. Туберкулёз, однако, разыгрался ещё в третий раз, но к тому времени уже были антибиотики и её вылечили. За заслуги в Сопротивлении, за пытки, которые она претерпела, отказываясь кого-либо выдать, Софья Носович тоже удостоилась Ордена Почётного легиона, о чём через Мишеля Пасто ходатайствовал Оболенский: «Кто как не она, заслуживает этой награды, — писал он. — Приговорённая к смерти, подвергнутая пыткам, преданная и проданная несчастными Роланом и Дювалем (молитесь о их душах), она оставалась твёрдой до самого конца и ни один человек не пострадал из-за неё». Доброта Софки была безгранична. Всю свою оставшуюся жизнь она посвятила тем, кто, как и она пострадали во время войны: ослепшим читала вслух, парализованным убирала и готовила, за больными ухаживала…
Летом 1994 года, я приехала в Париж, чтобы пополнить имевшийся у меня материал о Вики Оболенской, мне удалось застать в живых участника тех далёких событий, ровесника века Мишеля Пасто. Этот высокий господин с безупречными манерами подвёл меня к столику его покойной жены, где на почётном месте стояли две фотографии в рамке: Вики и Софка. «Мы никогда не забываем, что я обязан им жизнью». Он знал, какую пытку Софка претерпела от сподручных Руди после его побега, и до самой смерти принимал участие в её судьбе.

Когда хоронили Софью Носович, отец Николай Оболенский был уже тяжело болен раком. Скончался он в сане митрофорного протоиерея 5 июля 1979 года.

Если Викино обезглавленное тело пропало бесследно, то отца Николая торжественно провожал чуть ли не весь русский Париж, начиная с Великого князя Владимира Кирилловича. Провожали его на кладбище Сент-Женевьев де Буа и его товарищи по борьбе.

Чем больше в написании книги о Вики Оболенской и её товарищах я углублялась в их жизнь и размышляла над их характерами, тем больше меня занимала мысль — в каких тайниках человеческого существа заложена способность пойти на подвиг? Ведь никто из знавших Вики и Софку в довоенное время как весёлых и обворожительных женщин, а князя Оболенского — как светского человека без определённой профессии, не мог представить себе, какая им готовится участь, и что они способны претерпеть. Думаю, не догадывались об этом и они сами.

Когда началась война и Франция оказалась оккупированной, дело было не только в позорной капитуляции одних и военной победе других…

В переписке с Николаем Васильевичем Вырубовым мы неоднократно возвращались к причинам, побудившим некоторых русских, большинство которых даже не были французскими гражданами, встать на защиту Франции. Вырубов допускает, что этому способствовали настроения в интеллектуальных антифашистских кругах и среди правых националистически настроенных единомышленников Артюиса, который ещё до войны ознакомившись с гитлеровской доктриной, решил бороться не только против оккупации, но и против аморальной теории расового превосходства немецкого народа и утопических идей национал — социализма. Судя по всему, Вики и её муж эти настроения разделяли, сразу же откликнувшись на предложение Артюиса вступить на путь сопротивления. Отношение таких людей как Мать Мария или Клепинин, к проводимой нацистами политике хорошо известно и документировано. Что же касается тех, кто вступил в ряды войск генерала де Голля, то «среди нас, — писал Вырубов, — редко кто думал о доктрине. Наши убеждения были основаны на создании преобладания духовных ценностей над всем остальным и составляли главную побуждающую причину участия в Сопротивлении».

А приняв решение, не пожалели о нём даже перед лицом смерти.

Кто я, Господи? Лишь самозванка,
Расточающая благодать.
Каждая царапинка и ранка
В мире говорит мне, что я мать.

Только полагаться уж довольно
На одно сцепление причин.
Камень, камень, Ты краеугольный,
Основавший в небе каждый чин.

Господи, Христос — чиноположник,
Приобщи к работникам меня,
Чтоб ответственней и осторожней
Расточать мне искры от огня.

Чтоб не человечьим благодушьем,
А Твоей сокровищницей сил
Мне с тоской бороться и с удушьем,
С древним змием, что людей пленил.

Мать Мария (Гренобль, Франция)

Изображения-иконы работы Ксении Кривошеиной, 2000-2005 г. г.

Мать Мария (Скобцова)

О. Александр Мень

Новомученики России

Царственные Новомученики

Бесчислен сонм мучеников христианских XX века. Настало следующее столетие, но память нам оставила свидетельства письменные и устные о страданиях благочестивых священников, монахов и мирян от страшных двух систем тоталитаризма прошедшего века. Сегодня смело между фашизмом и коммунизмом мы можем поставить знак равенства.

Мать Мария (Скобцова), как и многие русские люди, покинула Россию и оказалась на чужбине в результате революционного переворота 1917 г. Погибла она в лагере Равенсбрюк в 1945 году мученической смертью от нацистских рук. В лагерях смерти, во время последней мировой войны, погибли её сын Юрий, о. Дмитрий Клепинин, а рядом с ними тысячи невинных людей и не только евреев. Фашизм в Германии просуществовал всего 13 лет, а большевистский режим СССР все 75 лет. Гитлер, Гиммлер, Ленин, Дзержинский, Свердлов, Сталин — сумели превратить прошедший век в море крови. Эта кровь не смытая, а память человеческая коротка и неблагодарна, но у Бога не забыт никто, и в своё время все Его святые будут прославлены.

* * *

Большевистская власть в 1917 г. официально провозгласила свободу вероисповеданий. На самом же деле эта свобода обратилась в систематическое и беспощадное гонение на православную веру и на служителей Православной церкви, а также в сплошное расхищение церковного достояния. Запрещено было преподавание Закона Божия в школах, из школ удалены иконы, ношение нательных и наперсных крестов каралось законом, глумление над духовенством и священнослужителями приняло массовый характер… Духовенство стали истязать и избивать до смерти; алтари и предметы богослужения подвергнуты осквернению. Так за период 1918 года большевиками было убито четырнадцать высших представителей духовенства, и среди них: митрополит Киевский Владимир, архиепископ Пермский Андроник и бывший Тобольский Гермоген, затем епископы Макарий и Ефрем, викарий Новгородский Варсанофий и Вятские викарии Амвросий и Исидор. Гермоген Тобольский был зимой отправлен на окопные работы, а затем потоплен. Число замученных священников к 1918 году не поддавалось уже учёту, их, вместе с их семьями, надо было считать тысячами. Протоирей Иоанн Восторгов, приговорённый вместе с другими лицами к расстрелу, запретил завязывать ему глаза и просил расстреливать его последним, чтобы иметь возможность напутствовать в новую жизнь всех других расстреливаемых. И вот в эти трагические месяцы совершенно неожиданно Патриарх Тихон, вручив свою судьбу Богу, открыто и бесстрашно выступает против большевистской власти. К годовщине празднования революционного переворота в России он издаёт послание к Советам Народных Комиссаров, в котором призывает прекратить грабежи и убийства, а также произносит в Казанском соборе в Москве яркую и горячую проповедь. Каждое слово этих посланий грозило Патриарху смертью, но он бесстрашно направил послание Ленину и принял все меры к широкому его распространению. Патриарха поместили под домашний арест. В его столовой круглые сутки дежурили посменно китайцы, латыши и русские красноармейцы, которые постоянно оскорбляли Патриарха и хозяйничали в его доме как у себя. ЧК постоянно и ежедневно чинило допросы Патриарха, а также лишало его продовольственного пайка. В результате в Москве Церковь облагается контрибуцией и на Патриарха налагается заплатить 100 тыс. рублей, на Троицкую Лавру — 17 миллионов, а на Афонскую Пантелеймоновскую часовню — 100 тыс. и т. д.

Новоспасский мужской монастырь обращён в тюрьму и первым заключённым в ней оказался настоятель этого монастыря епископ Серафим. В остальных монастырях по всей России «поселились» комиссары, следящие за всем. В Кремль доступ был запрещён, церковные службы отменены, и по Москве распространились слухи среди верующих, что Чудов монастырь обращён в казармы, а в Успенском монастыре происходят оргии… Мы знаем теперь сколько монастырей превратила эта богоборческая власть в тюрьмы и страшные пыточные камеры, под которые отводились монашеские кельи. История Соловецкого монастыря всем хорошо известна, но сколько по России было поругано, осквернено, снесено и закрыто за годы Советской власти и даже в «хрущёвскую оттепель» маленьких и менее значительных храмов!

Материалы Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при Главнокомандующем вооружёнными силами на юге России А. Деникине (1918-1919 г. г.)

(Размещено на сайте с сокращениями)

Высшее духовенство Донской епархии привлекало особенное внимание большевиков. В ноябре и декабре 1917 года с церковной кафедры собора раздавались смелые речи осуждавшие братоубийственную гражданскую войну, начатую большевиками. Отношение красноармейцев к духовенству было в высшей степени определённое и безоговорочное. В правило входило «убить попа», да ещё посмеяться над ним. Вот к примеру строки из письма красноармейца к родным в деревню: «…затем мы наступали и меня ранило в левую руку, эта рана была лёгкой, два пальца вышибло. А когда мы вошли в Персиановку, то не щадили никого. Били всех. Мне тоже пришлось застрелить попа одного. А теперь мы ещё продолжаем ловить этих чертей в Новочеркасске и бьём их как собак…»

Страшно представить, что это письмо написано простым русским, малограмотным крестьянином, своим родным сельчанам. Наверняка писавший сам был русский, человек крещёный, а не иноверец.

Полного списка убитых в Донской области священнослужителей ещё нет возможности составить, однако можно отметить следующие убийства:

1) В слободе Ровенки, отцу Николаю Добросельскому после марта 1918 года старшим красноармейцем был объявлен приговор" за противобольшевисткие проповеди оборвать волосы и расстрелять«.

2) 1918 г. 2 июля был расстрелян красноармейцами священник Успенской церкви хутора Самсонова — Павел Алексеевич Вилков. Он был расстрелян вместе с двумя своими сыновьями-офицерами по доносу на них. Трупы были брошены в яму. Хоронить было запрещено, и только через несколько дней семье удалось тайно выкупить трупы казнённых. Священнику вменялось в вину, будто бы он стрелял из окна в красноармейцев. После казни штаб красноармейцев, разобрал донос и вынес письменное постановление о том, что о. Вилков и его сыновья были расстреляны без вины.

3) 7 января 1919 г. был убит священник Троицкой церкви посёлка Калиновского отец Николай Борисов. Когда в этот день священник Борисов после Литургии возвращался домой, его встретил отряд красноармейцев и приказал ехать на станцию Ханженково. Получив разрешение проститься с семьёй, о. Борисов был посажен на линейку и увезён. Через некоторое время лошадь вернулась и привезла на линейке труп. На теле кроме огнестрельной раны было обнаружено несколько штыковых. Жители посёлка были до такой степени терроризированы красноармейцами, что никто не пришёл помочь семье снять тело, не решились они и войти в дом сделать гроб, продать доски для гроба и вырыть могилу.

4) Священник Петропавловской церкви при станции Зимовники о. Михаил Рукин 5 июля 1918 года был убит красноармейцами. Похороны убитого происходили под шум оскорблений, насмешек и угроз по адресу вдовы.

5) 23 мая 1918 года в станице Тишанской красноармейцами был захвачен псаломщик Иоанн Мелихов и увезён из станицы. На следующий день был найден совершенно раздетый труп Иоанна Мелихова с массой штыковых ран и отрезанными половыми органами.

6) Священник Рождество-Богородицкой церкви хутора Петровского Александр Иванов, 10 мая 1918 года был расстрелян красноармейцами среди бела дня на церковной площади, на глазах семьи и прихожан. Ему ставилось в вину, что он был сторонником казачества и противником большевизма.

7) Пасхальная заутреня 1818 года в церкви при станции Раковка была прервана красноармейцами, прибывшими с целью отобрать у народа пасхи, яйца и прочее и «кстати остричь попа».

8) В Крестной церкви Донского архиерейского дома разлито по полу святое миро, частицы мощей были рассыпаны и растоптаны красноармейцами, ходившими по церкви в шапках и с папиросами в зубах.

9) В 1918 г. в Новочеркасском кафедральном соборе в алтаре матросы надевали траурную митру и старались к ней прикрепить красноармейскую кокарду, под площадную брань сбросили на пол плащаницу. А семинарская церковь в Новочеркасске по всем признакам служила местом попойки. По всему полу храма валялись окурки, объедки хлеба, банки из под консервов и бесчисленное количество пустых бутылок…

10) Население, возмущённое большевистским режимом, в отдельных местностях восстало против советской власти. Военный, который возвратился из командировки в районах восстания, привёз сообщение о том, что большевики заняли станицу Мигулинскую. Для пущего устрашения местного населения, которое было массами расстреляно, красноармейцы устроили в местной церкви «венчание священника с кобылой». К морде лошади, приведённой в церковь, подносили крест, как бы давая прикладываться. Гремел оркестр музыки, священника и его жену заставили танцевать, а в конце концов расстреляли!

Красной нитью во всём, что описано свидетелями, проходит стремление большевиков поколебать и оскорбить религиозное чувство верующего, по возможности сильнее осквернить его душу. А во всех казнях обращает на себя внимание ненужная и часто садистская жестокость. Расстрелять, уничтожить человека считалось недостаточным. Обычно истязали свою жертву при жизни и глумились над его телом после смерти. Как общее правило, расхищали одежду, запрещали хоронить и бросали в свалочные места. Считалось необходимым «убрать попа», «убить попа как собаку» и «похоронить по собачьи». (Здесь мы не приводим всех свидетельств, их целый список. Всё вышеизложенное основано на добытых Особой комиссией в порядке, установленном Уставом уголовного судопроизводства дело № 42.)

По свидетельству вождя пролетариата, Ленина, в коммунистической партии было «на сто человек порядочных — девяносто негодяев». А в 1905 году Ульянов-Ленин, говорил: «Партия не пансион для благородных девиц… Иной мерзавец, может быть, для нас именно тем и полезен, что он мерзавец».

Вывод из этих слов был в делах заплечных рук мастеров, настоящих «трубадуров революции», соратников, творцов и руководителей, товарищей Ленина по партии. Дела их продолжались и после его смерти.

Сведения по делу о вскрытии большевиками мощей Св. Сергия Преподобного (Радонежского) в Троицко-Сергиевской Лавре, близ Москвы

В № 82 издаваемой в Москве газеты Российской коммунистической партии «Правда» от 16 апреля 1919 года приведён протокол вскрытия мощей Сергия Радонежского. Произошло это кощунственное святотатство 11 апреля 1919 года, а статья в «Правде» называлась «Святые чудеса».

Протокол этот, надо заметить, судя по содержанию носит официальный характер и начинается с перечисления всех присутствующих при этом лиц. Всё это большевики, представители партии коммунистов, члены «технической комиссии по вскрытию мощей», представители волостей, уездов и врачей (доктора медицины Ю. А. Гвоздикова и доктора И. П. Попова), представителей духовенства и пр.

Ровно в 20 час. 50 мин. по приказанию председателя Сергиевского исполкома — финна Ванханена, один из иеромонахов (Иона) и игумен Лавры, вынуждены были под дулами пистолетов приступить к кощунственному акту вскрытия мощей одного из наиболее чтимых святых угодников Православной церкви. Им пришлось в течении двух часов разбирать покровы и мощи Св. Сергия, который более пятисот лет тому назад благословлял русский народ на борьбу с татарским игом во имя спасения и объединения России. У стен монастыря собралась огромная толпа, а в самом храме народ спешил в последний раз приложиться к святым мощам, слышались возгласы «Мы веровали и будем веровать!».

В это время в пределе храма устанавливались камеры кинематографа, стали щёлкать фотоаппараты и, не смотря на протесты народа, кощунственный акт вскрытия мощей был приведён в исполнение.

В 22 час. 30 мин. позорное дело было закончено, а протокол был скреплён 50 подписями. В нём есть отметка, что вскрытие сопровождалось киносъёмкой.

Мы приводим только один случай подобного вандализма и надругания над святыней, но их множество. В то же время были вскрыты мощи преп. Тихона Задонского в Ельце и Митрофания Воронежского при большом скоплении народа. Красноармейцы эти мощи надевали на штыки, производили кощунства и надругательства. В Ярославле были вскрыты мощи благоверных князей Василия и Константина, а в Спасском монастыре князя Фёдора и его чад Давида и Константина. Всем руководили местные комиссары. Советские «Известия» пишут об извлечении мощей в соборе св. Софии в Новгороде. Священников, отказывавшихся от заявлений, что «якобы кости сгнили», большевики расстреливали на месте.

Информационная сводка № 4243, от 19 июля 1919 года гор. Екатеринодар

Беженец из Киева рассказывает о кощунствах большевиков следующее: «Они заранее выкрали мощи. А затем заставили священников всенародно открывать пустые раки… дабы выставить всё в шарлатанском виде. Кощунственная церемония снималась на кинематограф и демонстрировалась потом бесплатно народу, который сгонялся силой на эти просмотры.»

(В сводке перечисляется 177 имён священнослужителей, погибших от рук большевиков в СССР, начиная с 1917 г. по 1928 г. В список не вошли те имена священников, которые подверглись арестам и ссылкам.)

Рассказ о палачах херсонской ЧК

(Цит. из книги С. П. Мельгунова «Красный террор в России», М., 1990.)

Допрос людей, по описанию вышедших из чрезвычайки, производился ночью. Эти страшные допросы всегда проходили ночью и сопровождались угрозами расстрела, жестокими побоями с целью признания в не совершённых и измышлённых преступлениях. Эти признания выбивались их людей шомполами до потери сознания. Следователи Мирошниченко (бывший парикмахер) и Иессель Манькин (18 летний юноша) были особенно жестоки и настойчивы. Первый под дулом револьвера заставил прислугу Канишеву «признать себя виновной в укрывательстве офицеров», второй направив браунинг на допрашиваемого, говорил: «от правильного ответа зависит ваша жизнь». В книге «Кровавое похмелье большевизма» (автор Нилостонский) составленной на основании данных комиссии Рерберга, которая произвела работу по расследованию немедленно после занятия Киева Белой Добровольческой армией в 1919 г. рассказывает: «В большинстве чрезвычаек большевикам удалось убить заключенных накануне вечером (перед своим уходом)… В некоторых других чрезвычайках, откуда большевики поспешно бежали, мы нашли живых заключённых, но в каком состоянии! Это были настоящие мертвецы, еле двигавшиеся и смотревшие на вас неподвижным, непонимающим взором» … «Весь цементный пол большого гаража (речь идёт о человеческой «бойне» губернской ЧК) был залит уже не бежавшей в следствии жары, а стоявшей на несколько дюймов кровью, смешанной в ужасающую массу с мозгом, черепными костями, клочьями волос и другими человеческими остатками. Все стены были забрызганы кровью, на них рядом с тысячами дыр от пуль налипли частицы мозга и куски головной кожи. Из середины гаража в соседнее помещение, где был подземный сток, вел желоб в четверть метра ширины и глубины и приблизительно в 10 метров длинны. Рядом с этим местом ужасов в саду того же дома лежали наспех поверхностно зарытые 127 трупов последней бойни: тут нам особенно бросилось в глаза, что у всех трупов размозжены черепа, у многих даже совсем расплющены головы. Вероятно, они были убиты посредством размозжения головы каким-нибудь блоком. Некоторые были совсем без головы, нот головы не отрубались, а отрывались: все трупы были совсем голые». Среди убитых были женщины, дети, мужчины всех возрастов и всех социальных пластов.

В Полтаве и Кременчуке всех священников сажали на кол. В Полтаве, где зверствовал и царил «Гришка-проститутка», он в один день посадили на кол 18 монахов. Жители утверждали, что «здесь (на обгорелых столбах) Гришка-проститутка сжигал особенно бунтовавших крестьян, а сам сидя на стуле, потешался зрелищем».

В Вологде чета Кедровых жила в вагоне около станции: в вагонах, рядом, происходили допросы, а около них — расстрелы. При допросах Реввека (Пластинина-Майзель), жена знаменитого Кедрова и местный палач, била по щекам обвиняемых, орала, стучала кулаками, исступлённо и кратко отдавала приказы: «К расстрелу, к расстрелу, к стенке!» (по свидетельству Е. Д. Кускова, «Последние новости», № 731). Она была большевичка. Эта безумная женщина, на голову которой сотни обездоленных матерей и жён шлют своё проклятие. В своей злобе она превзошла всех мужчин. Весной и летом 1920 года Пластинина-Майзель руководит расправой вместе со своим новым мужем Кедровым в Соловецком монастыре… Она настаивает на возвращении всех арестованных комиссией Эйдука из Москвы, и их всех по частям увозят на пароходе в Холмогоры, усыпальницу русской молодёжи, где, раздев, убивают на баржах и топят в море. В Архангельске Майзель-Кедрова расстреляла собственноручно 87 офицеров, 33 обывателя, потопила баржу с 500 беженцами и солдатами армии Миллера.«

В книге С. П. Мельгунова «Красный террор в России» приводятся списки палачей женщин, которые были садистически настроены. Приводятся страшные рассказы очевидцев и случайно выживших свидетелей о «товарище Любе» из Баку, кажется, в результате расстрелянной за свои зверства. О палаче-женщине, латышке со звероподобным лицом, заключённые звали её «мопсом». Носила эта женщина короткие брюки и за поясом обязательно два нагана. С ней может конкурировать одесская «героиня», женщина-палач из ЧК Дора Евлинская, моложе 20 лет. В свои неполных 20 лет она собственными руками казнила 400 офицеров. Во главе Унеченской ЧК стояла женщина «зверь, а не человек». Одна из невольных беглянок из России вспоминала: «Унечане говорили о ней шёпотом и с затаённым ужасом». В Рыбинске тоже действовал свой «зверь в облике женщины — некая Зина».

МИРОНОСИЦЫ В ЭПОХУ ГУЛАГА

Составитель Павел Проценко

Издательство Братства во имя св. Александра Невского, Нижний Новгород, 2004 г.

В этой книги собраны уникальные материалы и свидетельства о христианском подвижничестве в ХХ веке. Красный террор смыл навсегда старую Россию, монастыри были разрушены, поруганы святые мощи, юродивые, ясновидящие, монахи были расстреляны или сгнили в лагерях. Пришедшая на смену власть Советов отвергло Христианство как таковое. Как выжили крупицы веры, на чём они держались, и какие испытания выпали на их долю? Православные женщины оставили свои свидетельства об этом. В книге «Мироносицы в эпоху Гулага» собраны именно такие факты.

Здесь мы хотим привести небольшой отрывок из книги о жизни и смерти блаженной старицы Евдокии Шейковой.

Блаженная старица Евдокия Шейкова (Дуня Пузинская) убиенная 5 августа 1919 г. в селе Пузо

(Отрывок из книги печатается с большими сокращениями)

Год рождения Е. А. Шейковой находиться в интервале между 1860-1864 г. г. Дуня родилась в селе Пузо от родителей Александра и Александры Шейковой, крестьян указанного села. Родители ходили в церковь. Мать умерла рано (Дуня осталась сиротой двух лет от роду), и отец женился на другой. Родная мать её была очень благочестивая и отец тоже, но мачеха была другого духа! Она старалась уморить Дуниного отца мышьяком, чего и добилась, увезя его в Сибирь. Сама Дуня рассказывала, как она семи лет узнала, что мачеха хотела отравить отца, узнала это и говорит ему: «Не пей эту воду, смотри она мутная».

Дуня не поехала с родителями в Сибирь. В Пузе жили её тетя и дядя (жили как брат и сестра), у них она училась благочестию и у них жила отроческие годы. Они пели и служили в келье, дядя был староста церковный. Дуня ревновала по Богу и непрестанно пела. Потом на девятом году жизни она и её подруга пошли в Саров и там старец стукнул их головками, и с тех пор не отходили они друг от друга три года. Звали подругу Мария. Мария жнёт, а Дуня на снопах сидит и поёт, и в церковь всегда вместе ходили, ручка с ручкой сцепятся, так и ходили. От юности они ходили в Саров, Дивеево, Понетаевку. Продружили они три года, а потом Мария умерла. Как она померла, Дуня стала в церковь ежедневно ходить, и хотя ещё при Марии в них стали камнями кидать, а без неё стали кидать ещё больше. Дуне в это время было около двадцати лет. А потом она стала только к заказным обедням ходить, потому что в праздник ей не давали проходу. Была она слабая и больная, до того слабая, что стала ходить с батагом. Но она всячески старалась и печку сама топила (в это время тётенька её померла). Сядет Дуня на стульчик, силы у неё нет, а печку топит.

Она всё больше слабела, и к ней стали ходить две девушки. Одна — Елена, с одиннадцати лет стала ходить к Дуне — печь топила и пела ей. (И дальше она возле Дуни была.)

На Святках Дуня сильно заболела, вроде жар у неё был. В это время ей было больше двадцати лет. Дяди не было дома. Дуня кричала: «Умру, умру, у меня жар». Девочки вынесли её на двор и вылили на неё два ведра холодной воды. Она им говорит: «Несите меня в келью». Положили её на лавке, и она уже больше не вставала.

Образ жизни Евдокии

Постель её была такая: руньё, под ней было два голика, которые прислал о. Иван, а на голиках постланы две суконки, которые на ногах носят, и больше ничего. В головах два зипуна худых подложено; одета она была тулупом, на ней зипун, только не в рукава, а накинут на плечи, вроде накидки, а другой накрыт на голову, при людях она совсем закрывала им лицо и зимой и летом. И как тулуп истлевал, она его складывала тут же на постели, никому его не отдавала, тогда она была одета таким же зипуном, третьим; и также и зиму и лето. В иную одежду она не позволяла себя одеть; и в жар и в холод была у неё одна одежда. Как истлевает одна одежда, она кладёт её на постель, и так три одежды были на ней до самой смерти. Пояса носила всю жизнь одинаковые: шерстяные голубые, с беленькой срединой, и если не дать ей такой пояс, она и не подпояшется совсем. Шаль у неё тоже шерстяная, и всё на ней было шерстяное, кроме ручного платка, который был ситцевый; все, что на ней истлевало, она клала на постель. Хожалки (а их было до восьми за всю жизнь Дуни) уносили с постели, закинут куда-нибудь — она начинала плакать и сутки двое плачет: «Давай мне рубаху». Волосы от юности не давала никому резать и ногти тоже на ногах и руках никогда не резала. Так они за всю жизнь огромные выросли. Когда ноготь спадал, она его подбирала и тоже клала на постель. Чётки у неё всегда были одинаковые, шлионские (шерстяные). Потом льняные нитки держала в руках во время правила. На ногах носила длинные шерстяные чулки.

* * *

За время десятилетий, которые подвижница провела прикованной к постели, за ней ухаживало достаточно много келейниц. Из текста «Жития…» видно, что не менее восьми «хожалок» в разное время и разными судьбами приходили к Дуне, оставались и «служили» болящей. (прим. П. Проценко)

Стали ходить к Дуне благочестивые девушки петь, и у них сложилось правило. Пели они стихари, кондаки и акафисты. Ни в чём Дуня не могла получить утешения, как только в непрестанной молитве, пении и чтении. Утром, когда Дуня вставала с одра, умывалась, и вода была одна и та же всю неделю и больше, и меняла её в отрадный день (в день разрешения от грехов). Вода всегда стояла в чулане, покрытая, в печке, так что была всегда тёплая. На столе у Дуни стояла кружка с крещёной водой, а рядом глиняная посуда, вроде горшка. Из этой кружки воду она выливала в горшок, а в кружку сливала воду после умывания. Оставшуюся часть в чашке и из горшка дня через два-три выливала на такое место, где не ходили люди.

Дуня сама читала хорошо, но писать не умела. В школе не училась, зато много книг прочла. Правило у Дуни было такое: непопустительно ежедневно пели стихари Владимирской иконе царице Небесной. Это было общее пение, вечером в восемь часов начинали, и продолжалась служба до двенадцати часов ночи. Утреню начинали в пять часов, а порой — по слабости- с шести утра. И молились до двенадцати часов дня. Дуня это время молилась в тишине. Никого к ней не пускали, а хожалки про себя молились. Читали они в это время Псалтырь, Евангелие, каноны, акафисты и клали поклоны. Утреннее правило она разделяла на двадцатиминутные молитвословия, а когда и больше и делала три отдыха между ними; и если во время отдыха приходил кто с великой скорбью, она того человека впускала, а во время правила никого не пускала. Когда правило кончалось, её обращали лицом к иконам, подкладывали под неё руньё, сажали её и зажигали все лампады: было их двенадцать. Тут она тоже тихо молилась полчаса. После этого они начинали петь и пели пятнадцать минут: пели «Верую», «Достойно», «Отче наш», «Заступницу», «Яко необоримую стену», Богородицу «Умиление», «Крест всей вселенной». Среди этого пения выносили из чулана просфоры и Дуне давали раздробленную просфору, а девушкам по целой. Давали ей три просфоры: из Дивеево, Сарова и Понетаевки. Чайное блюдечко и чашу со святой водой выносили вместе с просфорой. Если, в то время как она молилась и раздробляла просфору, кто придёт или стукнет чужой в дверь — никому не открывала, и только через дверь велели не сходить с крыльца, стоять лицом к церкви и молиться умом.

Во время молитвы никогда ни на что не жаловалась, а только во время сна. Те куски, которые завязывала и клала на постель, она потом после шести недель клала себе за спину, на них спала, на сухарях, в холоде и во вшах, и потом их сменяла по временам, когда хлеб засыхал в сухари. Когда рубашка была худая, так хлеб впивался прямо в тело. Потом из хлеба вырастали целые вороха на постели. Там он зеленел, завелись под конец и мыши, и черви, в этом она во всём лежала. Руки она мыла по локоть, мылом духовым, потом окатывала в тазу святой водой — тоже один раз в год; ноги мыла в лохани по колени, тоже окатывала, но простой водой. А голову мыли ей раз в год теплым, разогретым в печке елеем. И волосы у неё были свалены как шапка (чесали два часа). Иногда без народа она снимала шаль и чесала руками голову, — а лицо у неё было красивое, и грудь была расстёгнутая — вшей нельзя было счесть, тьма! Их не били, а прямо в тряпку собирали, а грязную, вшивую, опять клали в постель.

Особой пищи она не употребляла и редко ела картошку с разварки. Сама ела только два яйца в год, мяса от юности не ела. Хлеб она потребляла от одних и тех же людей. Могла по три дня без пищи лежать, если не кончит молитвенное правило.

Страдания Евдокии и её хожалок

Одна из выживших хожалок Поля, рассказывала: < Пришли к Дуне солдаты, вошли они и стали стучать в боковые двери, я была на дворе. Дуня сказала Даше: «Беги, скажи Поле, чтобы бежала в ворота за мужиками, как бы для заступления». Вышла я и побежала за народом, к верующим побежала; мы пришли, а солдаты уже вошли. Их пришло сначала двое, они вошли и начали читать бумагу: кто здесь живёт из хожалок. Все они были у них переписаны, якобы для получения продуктов. Солдат спросил: «Кто такая Евдокия Шейкова?», — показали на Дуню и сказали, что она больная. «Которая Мария Неизвестная?», «Где Дарья Сиушинская?», «А где Наталья Инютинская?» и так далее…

Потом вышел из кельи Кузнецов и ударил Полю пять раз и двери запер. (Инициалы Кузнецова установить не удалось. Он один из руководителей карательного отряда по поимке дезертиров. Проявлял особую жестокость и беззакония в отношении крестьянства в 1919 г. — Прим. П. Проценко.) Поля продолжает рассказ: «Я не отходила, смотрела в окошко. Вижу, нашёл он просфоры и елей, бросил их в лицо Дуне и начал её обзывать скверными словами. Потом она у него стала прощения просить. Как помянула она «ради Христа», он стал очень ругать Спасителя по-всякому, она и не стала больше просить прощения. И потом он стал её за волосы таскать и стал бить плетью, а хожалок в келье не трогал. Потом взял восковые свечи, скрутил их десять штук вместе, зажёг и стал кидать иконы и искать деньги. Все иконы побрасал. А перед этим полез в чулан, а там его за руку крыса схватила, он совсем остервенел и начал бить Дуню, стащил с постели и нашёл деньги, а как нашёл, стал бить ещё сильнее». Красные солдаты пришли в шесть часов вечера и били Дуню в келье до десяти часов вечера. А потом они ушли. Дуня попросила: «Унесите меня из кельи». Даша её понесла.

А у советских солдат шло в это время собрание в доме учителя, зятя местного священника о. Василия Радугина. Кузнецов им объявил, что они нашли у Дуни. Были все солдаты и народ и поднимали руки; Кузнецов назвал это полевым судом. Это было в субботу 3 августа, а днём следующего дня к ним пришёл брат Поли и сказал, что солдаты опять придут, чтобы их всех убить. Поля рассказала об этом Дуне: «Давай, Дуня, я зажгу келью, а тебя и Царицу Небесную вынесем, ты и будешь, здрава и цела». А она не захотела и говорит: «Пусть лучше убьют, а ничего не отдам». Решили Дуню унести в келью хожалок. И как понесли двором, солдаты их встретили «Вы куда её понесли?» — и снова стали бить. Так она тут и осталась. Её положили на лавку. Били её всю ночь попеременно, били плетьми, и стаскивали, и топтали её ногами, и в воскресенье с утра били, и везде стояла кругом стража, и никого к ней не подпускали. В воскресенье, после обедни стали всё растаскивать и раскидывать из её кельи. Иконы стали брать в церковь крестьяне, а солдаты их кидали на землю, топтали вместе людей и иконы ногами. Представить себе такое было нельзя! Когда понесли из кельи Иверскую Божию Матерь, от Неё было сияние. Солдаты хорошие вещи себе брали, а похуже кидали народу, и все тут торжествовали и тащили, а народ всё бежит да бежит, чтобы побольше захватить… (в келье было много подношений, вещей, хлеба, Дуня никогда не их касалась, были и деньги, но она этим не пользовалась. (Прим. Ред. сайта)

А Дуню всё время били до понедельника утра и тащили её вещи. А когда её выносили, она отдала свой сарафан. В понедельник поутру через заднюю калитку проникли к неё некоторые верующие, а солдат попался хороший и не бил её в это время. Дуня попросила у народа: «Меня, — говорит, — надо приобщить, позовите священника». Батюшка о. Василий Радугин пришёл, но его не пустили. Он просил у них пропуск, у самых главных, они ему дали. Он пришёл к Дуне, исповедовал и приобщил их всех за два часа до смерти. Тут она ему говорила: «Батюшка, нельзя ли постараться?» А он говорит: «Вас убьют, Дунюшка, нельзя, решили уж убить». Она и говорит: «Батюшка, чай бы должен суд быть». — «Они решили промежду себя», ответил батюшка (вот и весь суд). Вскоре он ушёл.

Казнь и белый голубь

Солдаты нарядили подводу, мужиков пузинских заставили могилу копать. Подъехал к келье мужик на лошади, и вот Дуня и её хожалки выходили — и до того у них были красивые лица, что невозможно смотреть, все красивые. Они вышли, все с чётками, церковь напротив, они на неё помолились, и их стали опять бить. Сели на лошадь и перекрестились. Дуня у Даши на коленях, сели все рядом. Как лошадь тронулась, стали креститься. А на углу стоял мужик неверующий, и он вдруг увидел, что на плечах у каждой голубь белый. А где солдаты их ударяли, тут голубь садился опять, а потом они зверски стали по голубю бить. Мужик неверующий — Иван Анисимов, тут же уверовал в Бога и говорит: «Теперь бы я последнюю корову отдал, только бы не убивали их». В воскресенье в ночь одна женщина всех била камнями, кто шёл к Дуне. И вдруг видит она над Дуниной кельей четыре огненных столба: два срослись, как развилка, а два отдельные; это было на рассвете, а она доила корову.

Приговорённых к казни повезли на кладбище, к вырытой могилке. А когда Дуню били, хожалки бросились её защищать — кто на ноги, кто на тело. Потом приложили их к крестам), есть посадили спиной к могильным крестам). Дуню и Дашу — у одного, вторую Дашу — у другого, Марию тоже посадили у креста, и сидели они все рядом.

Потом их стали расстреливать. Сначала хотел расстреливать татарин, но бросил и сказал: «Нет, не буду, у меня руки не поднимаются». Его принуждали, но он так и не стал. Другого поставили, ну и тот стал расстреливать. Два выстрела дал так, для страха, а на третий расстреляли первую Дуню. Как её убили, кверху пошла как бы чаша, кто видел, а кто говорил, что как просфора. А Машу застрелили не до смерти. Её прикалывали штыком. И потом с Дуни сняли чулки, креста у Дуни не нашли, потому, что он был не на шее, а приколот к рубашке. Казнённых хотели в могилу побросать, но один мужик, Василий Седнов, бросился в могилу и стал их принимать. Бросали без гробов, а с хожалок и юбки сняли. Василий покрыл им лица платочками, и стали их заваливать землёй, а народ к могиле не подпускали. (Потом народ подошёл, стояли они в саженях тридцати при расстреле.) Мужчина этот говорил, что у Дуни были вериги, но сама я не знаю, не видела, потому что за бока не давала брать её, а когда рубаху меняли, я зажмуривалась и не смотрела на её тело«.

Расстреляли их 5 августа 1919 года. В этот день все верующие чувствовали благоухание от могилы. Во время расстрела одна женщина видела, как Дуня над своей кельей по воздуху пошла, и это место благословила крестом. Потом одна женщина закричала: «Миленькая Дунюша, как мы теперь без тебя жить-то будем?!»

Потом солдаты ушли от могилы и поручили следить, чтобы на могилу священник не пришёл и не отпевал бы их. После этого на могиле стали видеть горящую свечу, а на её месте в двенадцать часов днём, в это же время вскоре после расстрела, солнце играло в саженях десяти от земли.

СВОБОДА ОТ СОВЕСТИ

Отдельные отрывки из книги «Патриарх Тихон»

Автор Михаил Вострышев

Издательство «Молодая Гвардия», Москва 2004 г. Серия ЖЗЛ.

Временное правительство с первых же шагов отвернулось от Русской Церкви. Не пожелав покровительствовать религии ста пятидесяти миллионов россиян, оно заявило, что «основное начало, которое должно определять отношение нового государственного строя к Православной Церкви, есть отделение Церкви от государства». С лета 1917 года начался повсеместный захват крестьянами монастырских и церковных земель, церковные школы решено было передать в Министерство народного просвещения, из обязательных школьных предметов был изъят Закон Божий. И всё же первый диктатор России А. Ф. Керенский со своими министрами не отважился на открытую войну с православием, они были просто-напросто равнодушны к христианской вере, как и большинство русских интеллигентов.

Но в кровавом октябре 1917 года к власти пришли социал-демократы — ВОИНСТВУЮЩИЕ БЕЗБОЖНИКИ! Как молитву повторяли они афоризмы своего вождя и идеолога Ленина: «Всякий боженька есть труположество», «Религия — род духовной сивухи», «Всякая религиозная идея есть самая гнусная зараза», «Религия — опиум для народа».

В боголепную Россию атеизм был занесён вместе с книгами просвещённого Вольтера и менее просвещённого Маркса. Русские доморощенные безбожники любили совмещать теорию с практикой.

Взять, к примеру, члена тайного общества «АД» Каракозова, совершившего покушение на императора Александра II, или убийцу Нечаева, выработавшего программу действий террористов — «Революционный катехизис». Но настоящий простор практической деятельности атеистов открылся в России, лишь после победы кровавого Октября. Революционерам для стремительного уничтожения тысячелетней культуры России было мало выкорчевать из страны понятия как совесть, духовная любовь, милосердие. Для них мало было утратить веру в Бога — надо было пойти войною на Бога. Надо было заставить народ вместо Христа, служить молебны Ленину, вместо креста водрузить на церковных куполах красное знамя, вместо ликов святых намалевать в храмах портрет Иуды Искариота — покровителя революционных преобразований. Надо было начинать в 1917 г.:

26 октября. Декрет о земле национализировал церковные и монастырские земли. «Деревенская беднота должна быть объединена и брошена в бой против деревенской буржуазии и духовенства».

2 ноября. Декларация прав народов России> отменила все национально-религиозные привилегии и ограничения «Уже рассеивается кадильный дым, нет больше господства Русской Церкви, пусть она отправляется в геенну огненную».

11 ноября. Декрет об уничтожении сословий и гражданских чинов. Он лишил духовенство сословных преимуществ. «Ходили, в золото разодетые, тыщи получали за одурманивание народа. Пусть теперь в своих балахонах улицы метут по наряду».

11 декабря. Постановление СНК о передаче Народному комиссариату по просвещению всех учебных заведений. «Для попов раньше семинарии, и академии были открыты, а трудящимся грамоту не давали, только «Господи Иисусе» учили лепетать. Пусть теперь в нашей шкуре походят».

16 и 18 декабря. Декреты «О расторжении брака» и «О гражданском браке, о детях и о ведении книг актов состояния». Именно эти декреты признали юридическую силу лишь за гражданским браком. «Декрет издан, должон ты меня повенчать, а с первой женой меня советский суд развёл».

31 декабря. Газеты опубликовали проект декрета СНК об отделении Церкви от государства. «Не Христос принесёт вам хлеба, а привезёт железная дорога. И уж если креститься, то не на икону, а на паровоз. Настал час великой расплаты церковников перед народом!»

…Антихристианское мировоззрение новых правителей России в одной фразе выразил матрос Железняк, заверив 11 января 1918 года Съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, что большевики готовы расстрелять не только десять тысяч, но и миллион человек, лишь бы сокрушить буржуазию. И это были не пустые слова!

Советские государственные мужи очень хотели, но побаивались объявить религии открытую войну. 2 января 1922 года появился «Декрет об изъятии музейного имущества». А в газетах по приказу правительства начали печатать воззвания об изъятии церковного имущества в пользу голодающих. Сын мелкого шляхтича, председатель внесудебной Всероссийской комиссии Ф. Э. Дзержинский любил обмениваться приятельскими посланиями с сыном латышского батрака, коллегой по «Боевому органу партии будущего» М. Я. Лацисом. Всюду они находили контрреволюцию и гадали о том как бы её побыстрее истребить.

* * *

Когда император Николай II со своей семьёй томился в заключении в Тобольске — опомнившиеся русские люди избрали главу духовной власти, в надежде, что он станет их покровителем и защитником, как некогда православный Государь. Царская семья находилась в полной изоляции, и избранный в новые смутные времена патриарх Тихон не имел возможности поддержать покинутого народом Императора. Только просфору и благословение передал Святейший Тихон Многострадальному Николаю II через Тобольского епископа Ермогена.

6/19 июля 1918 года газета «Известия ВЦИК» объявила, что накануне — 5/18 июля 1918 года — под председательством Свердлова состоялось заседание ВЦИК, одобрившее расстрел Николая Романова в Екатеринбурге 3/16 июля. Газета при этом трусливо налгала сообщив, что «жена и дети бывшего императора живы — здоровы и отправлены в безопасное место». Тогда не нашлось в притихшей России людей, во всеуслышание осудить казнь Государя. Патриарх Московский и всея России Тихон не совершил этого греха. Узнав, как и вся страна, о случившемся из газет, он в тот же день созвал совещание Соборного Совета, на котором порешили безотлагательно совершить в церкви Епархиального дома, где заседал Совет, панихиду по убиенному императору. В протоколе совещания есть собственноручная приписка Святейшего: «Благословляю архипастырей и пастырей молиться о сем на местах». А два дня спустя, в праздник Явления Казанской Божией Матери, Патриарх служил в Казанском соборе, находившемся по соседству с Кремлём, занятым ВЦИК.

В переполненном храме Патриарх произнёс проповедь ставшую исторической:

— …Счастье, блаженство наше заключается в соблюдении нами Слова Божия, в воспитании в наших детях заветов Господних. Эту истину твёрдо помнили наши предки. А вот мы, к скорби и стыду нашему, дожили до такого времени, когда явное нарушение заповедей Божиих уже нисколько не признаётся грехом, более того оправдывается, как нечто законное. Так, на днях совершилось ужасное дело: расстрелян бывший Государь Император Николай Александрович. Это произошло по постановлению Уральского областного совета рабочих и солдатских депутатов, и высшее начальство — Исполнительный комитет — одобрило это и признало законным. Но наша христианская совесть, руководясь Словом Божиим, не может согласиться с этим. Мы должны, повинуясь учению Слова Божия, осудить это дело, иначе кровь расстрелянного падёт на нас, а не только на тех, кто совершил его. Не будем здесь оценивать и судить дела бывшего Государя: беспристрастный суд над ним принадлежит истории, а сам Император теперь предстоит перед нелицеприятным судом Божиим. Но мы знаем, что он отрекаясь от престола, делал это, имея в виду благо России и из любви к ней! Он мог бы после отречения найти себе безопасность и сравнительно спокойную жизнь за границей. Но он не сделал этого, он хотел страдать вместе с Россией! Он ничего не предпринял для улучшения своего положения, безропотно покорился судьбе… И вдруг он приговаривается к расстрелу где-то в глубине России, небольшой кучкой людей, не за какую-то вину, а за то только, что его будто бы кто-то хотел похитить. Приказ приводят в исполнение, и это деяние, уже после расстрела, одобряется высшей властью.

Наша совесть примириться с этим не может, и мы должны во всеуслышание заявить об этом как христиане, как сыны Церкви. Пусть за это называют нас контрреволюционерами, пусть заточат в тюрьму, пусть нас расстреливают. Мы готовы всё это претерпеть в уповании, что и к нам будут отнесены слова Спасителя нашего: Блаженны слышащие Слово Божие и хранящие!

***

Друзья, совсем недавно, на адрес нашего сайта пришло письмо. Эта информация имеет непосредственное отношение к теме этого раздела:

Здравствуйте, уважаемая Ксения Игоревна!

Хочу предложить Вам посмотреть материал (мою статью), опубликованный недавно на электронном сайте синодального Отдела по связям с армией. Это статья о том, как открылись сведения о двух священниках-новомучениках Троицко-Сергиевского полка, где служил мой прадед. Мне важна была не публикация как таковая, а представление этой информации в качестве объявления, цель которого — найти потомков военнослужащих и священников Троицко-Сергиевского полка. Хочется, чтобы об этом объявлении узнало как можно больше людей. Адрес такой: http://www.pobeda.ru/duhovenstvo/troicky_polk.html

С наилучшими благопожеланиями, Ваш Андрей Макаров.

БУТОВО: Святая земля на окраине Москвы

Текст опубликован в православном общественно-политическом журнале молодёжи «МЫ — в России и Зарубежье», № 3, МГИМО, Москва.

На окраине района Бутово на юге Москвы находится бывший полигон НКВД, где с середины 30-х и до начала 50-х г. г. были расстреляны и похоронены десятки тысяч людей. Из них несколько сотен были в последнее время причислены к лику святых как мученики. В середине 90-х годов территория полигона была передана Русской Православной Церкви. На ней был построен деревянный храм в честь св. Новомучеников и Исповедников Российских. Теперь на полигоне постоянно совершаются службы пострадавшим здесь святым и панихиды по всем погибшим на этой земле. Члены редакции журнала «Мы в России и Зарубежье» встретились с настоятелем храма Новомучеников Российских в Бутове священником Кириллом Каледой, чтобы поговорить об истории этого места, его значении для нашей современной жизни и смысле подвига тех, кто пострадал здесь.

Вадим Сергиенко. Отец Кирилл, Патриарх Алексий назвал Бутово Русской Голгофой. Какие имеются основания для того, чтобы называть так это место?

Отец Кирилл Каледа. Из известных сейчас мест, где священнослужители и миряне пострадали за православную веру, как это ни может показаться странным, в Бутове больше всего таких пострадавших. Сейчас в Бутовский синодик, т. е. в список тех людей, которые погибли здесь за исповедание православной веры, включено 940 имен. Даже на Соловках это число меньше. Кроме того, из этого числа к настоящему времени причислено к лику святых, если не ошибаюсь, 304 человека. На канонической территории Русской Православной Церкви нет больше места, где бы в едином месте почивали бы мощи такого количества святых.

В. С. Но ведь здесь, на Бутовском полигоне, были погребены останки не только священнослужителей, но многих и многих самых разных людей, в том числе связанных с режимом, коммунистов, чекистов. Кто вообще здесь погиб?

о. К. Общее число имен тех, кто пострадал на полигоне, мы не знаем. Полигон начал действовать с конца 1935-го или в 1936 году, и вплоть до начала 50-х годов здесь производились захоронения расстрелянных и умерших в московских тюрьмах. А мы знаем только тех людей, которые здесь были расстреляны и захоронены в период с августа 1937 по октябрь 1938 года. Это почти 21 тысяча, точнее 20 761 человек. Когда я впервые увидел эти списки, я был поражен тем, что среди расстрелянных очень много самых простых людей, т. е. рабочие, крестьяне. Есть, кажется, двое 14-летних ребят. Самый старый — Владыка Серафим (священномученик Серафим (Чичагов), митрополит Петроградский — прим. ред.), ему было 82 года, он самый старший по возрасту и самый старший по сану. Есть около тысячи тех, кто пострадал за веру — в основном это священнослужители и монашествующие, но сейчас выявлено около 200 мирян, которые были за это арестованы. Несомненно, это число больше, но обнаружить их достаточно сложно, потому что не всегда грань здесь четко проходит. Большая часть пострадавших — это русские, славяне: русские, украинцы, белорусы. И в основном это жители Москвы и Московской области. Но наряду с ними есть люди, можно сказать, со всего света: много немцев, поляков, литовцев, латышей, есть китайцы, несколько индусов, уроженцы Америки и т. д. Один даже бур из Южной Африки. Бедолага приехал сюда строить коммунизм и вот здесь жизнь свою кончил.

И действительно, в Бутове в общих рвах лежат и святые, праведники, и страшные преступники. Есть свидетельства о том, что тех офицеров, которые принимали участие в казнях, тоже здесь расстреливали, скидывали и клали в те же самые рвы. И это большой урок нам: у Господа, перед лицом смерти они все оказались едины. Этот момент, с моей точки зрения, богословски еще не осознан, не осмыслен.

Николай Бобринский. Но ведь и на Голгофе были разбойники.

о. К. И в этом смысле тоже есть параллель. Есть еще одно сходство. Ведь апостол Павел в послании к Евреям (Евр. 13.12) говорит о том, что так как тела жертвенных животных сжигались вне стана, то и Христос пострадал вне врат града: Он был выведен за пределы Иерусалима. Бутово тоже вне врат, границ города, но около города.

В. С. Еще интересное сравнение: мученики первых веков христианства своим подвигом веры победили, можно сказать, Римскую империю, преобразовали, возродили ее. Мученичество на Руси сейчас, в XX веке, было масштабным, очень сильным, но в то же время оно ни к каким заметным результатам не привело. В 1943-м году прекратился подвиг свидетельства кровью, но Церковь фактически была порабощена, над ней был установлен жесткий контроль, и о мучениках не вспоминали вплоть до того, как режим сам не рухнул. И только сейчас начинает всё это возрождаться, люди начинают понимать смысл мученичества, и то далеко не все, и очень мало тех, кто до конца это осознает. В чем же тогда подвиг новомучеников? Ведь они не смогли ни разрушить государство, ни возродить народ.

о. К. Я не совсем согласен с Вами. В их подвиге, и в том, что режим рухнул, и в том, что происходит теперь, есть настоящее чудо. Притом, что большая часть населения сейчас нецерковна, по всей стране воздвигнуто небывалое количество храмов, монастырей. Такого храмового строительства Россия никогда не видела. Да, я понимаю, Вы можете возразить, что очень часто, к сожаленью, это только внешние стены. Но тем не менее, для того чтобы поставить эти стены, нужны достаточно большие ресурсы, не материальные, а духовные. Это настоящее чудо Божие, и я глубоко убежден, что это происходит и благодаря подвигу мученичества тех людей. Ведь они сами говорили, что будет время, когда советская власть кончится и храмы будут снова воздвигнуты на Руси. Это говорили очень многие. Я, когда в первый раз увидел дела пострадавших, был удивлен очень близкими ответами, общему настроению, четким формулировкам: «Советская власть, как и любая власть — явление временное». И об этом говорили не только люди образованные, но и самые простые бабушки. Совершенно спокойно неграмотные старухи в лицо своим мучителям говорили, что всё это послано за грехи народа, но придет время, когда всё изменится. Но возникает другой вопрос: достойны ли мы их подвига? И сможем ли мы использовать это, их подвиг, во благо нам, во благо нашим детям, во благо нашего отечества? Достойны ли мы этого?

В. С. А что нужно, чтобы быть достойным? Как мы должны себя проявить?

о. К. Во-первых, должна быть вера. Необходимо возрождение церковности. Настоящей церковности, а не псевдоцерковности, когда мы по каким-то дням или каким-то событиям посещаем церковь. Теперь уж, слава Богу, нас за это не исключат из института, из школы не выгонят, и даже если какая-нибудь учительница или начальник будет что-то говорить, мы можем это простить, понимая, что очень больших последствий не будет. Нужна действительно вера, нужна любовь, нужно единение между людьми, которого, к сожаленью, нет. Я общался с одним таким священником-исповедником отцом Василием Евдокимовым. Он родился в российской провинции, в городе Козлове Тамбовской губернии, в 1902 году и говорил: «Кирюша, ты даже не можешь представить себе, какой счастливой была жизнь в России до 1917 года». Понятно, что у него детское восприятие было, мы всегда детство воспринимаем очень радужно, если каких-то сильных потрясений нет. Но, тем не менее, я у него спросил: «А почему, что такого было особенного?» В России всякие сложности были, экономика и тому подобное. И он дал характеристику тому, что было хорошего, и чего сейчас нет. Люди доверяли друг другу. А сейчас этого нет. Этого, к великому сожалению, нет даже внутри церковной жизни, этот порок, разделение мира сего. Мы разобщены.

Н. Б. У меня возникала мысль о том, что нам, потомкам мучеников, очень тяжело обращаться к ним в молитве, потому что мы часто еще и потомки тех, кто виноват в их убийствах. Ведь многие люди в то время так или иначе соучаствовали в этих преступлениях, по крайней мере, не противились им. Солженицын, например, утверждает, что в преступлениях советского режима совсем не виноваты только те, кто погиб сопротивляясь.

о. К. Несомненно, эта проблема есть. Ответственность за происшедшее в России лежит на всём русском народе, в разной степени, конечно, но тем не менее. В конце концов, помещиков в 17-м, 18-м году избивали именно простые наши русские мужики, а не кто-нибудь там. А насаждала атеизм интеллигенция, и в семинариях считалось «высшим классом» исповедовать атеизм. Поэтому были случаи, когда там убивали преподавателей. Это считалось шиком — в семинарии исповедовать атеизм. Вот и доисповедовались. Вместе с тем, наверное, есть какая-то другая сторона. Вот я часто теперь возвращаюсь к фразе, которую сказал Владыка Сергий Солнечногорский, теперь митрополит Воронежский, когда освящал крест на полигоне: «Здесь каждый нёс свой крест. И те, которых расстреливали, и те, которые расстреливали». Я тогда это не воспринял, она мне, наверное, поэтому и запомнилась. И действительно, все мы люди. Каждый из нас, в том числе и сидящие за этим столом, имеет право на ошибку. К великому сожалению, мы тоже ошибаемся. Каждый про себя это может сказать. Да, слава Богу, Господь не поставил нас с вами перед таким выбором как идти или не идти работать в ЧК. Перед таким шагом мы бы понимали, что должны будем если не расстреливать, то, во всяком случае, совершать определенные действия, которые принесут страдания людям. Но каждый из нас все равно идёт на какие-то компромиссы. Насколько мы можем принести покаяние в наших грехах? Ведь сотник Лонгин, который распинал Христа, покаялся и стал святым, и теперь мы ему молимся. И есть примеры, я знаю случаи конкретных людей, которые, оказавшись в органах, потом по-настоящему раскаивались. Я не говорю о том, что нужно признавать их святыми, но они принесли покаяние. А сейчас тяжесть нашей ситуации заключается именно в том, что большинству населения этой одной шестой части света, мягко говоря, по барабану, что произошло 60 лет тому назад. Эта теплохладность страшна. Эта бездуховность, очевидно, нас ведет к гибели как народа, государства.

В. С. Но скажите, зачем нам, нашему поколению эти тяжести? Те, кто пострадал, те, кто расстреливал — они уже своё вынесли, кто раскаялся, кто нет, а мы теперь — новое поколение, у нас свои проблемы, экономика, вступление в ВТО, у нас интеграция в мировое сообщество. Зачем нам этот подвиг мучеников? Зачем нам эту тяжесть с собой нести?

о. К. Потому что дерево, когда растёт, питается от корней. Если эти корни больны, то дерево гибнет. Если какой-нибудь крот или кто-то еще корни подгрызёт, то дерево засохнет. Вот и мы таким же образом засохнем, если свои корни отрежем. Человек не может жить без корней. Именно это делали турки, воспитывая башибузуков — они отрывали человека от корней, воспитывали его роботом, марионеткой. Если мы хотим быть марионетками в руках ВТО, еще кого-нибудь, то, действительно, зачем нам все эти проблемы — они нам не нужны. А если мы хотим быть людьми — у нас найдется столько вопросов об этом. Вот меня недавно спросили: «Начав заниматься этим местом, посвятив ему жизнь, Вы ушли в прошлое. У Вас нет будущего?» Я ответил, что категорически не согласен. Я как раз этим занимаюсь для того, чтобы у нас у всех было будущее.

В. С. Отец Кирилл, когда Вы стали служить на Бутовском полигоне, как-то себя это место проявило, именно святость этого места. Должны же были быть какие-нибудь свидетельства, особенные переживания, ощущения?

о. К. Я человек мало верующий. Как Петр, когда ему было явлено чудо, он сказал Господу: «Господи, отойди от меня, ибо я человек грешный» (Лк. 5.8). И я боюсь прямого соприкосновения с чудом, и поэтому я, если прошу у Господа чего-то, и я понимаю, что происходит по Его воле, но я прошу, чтобы это произошло естественным стечением обстоятельств. А чудеса здесь происходят. Вот сегодня год, как заложен каменный храм. Сходите, сфотографируйте его (большой пятиглавый храм уже подведен под купол — прим. ред.).

Н. Б. Я часто замечал, что сейчас в православных книжных магазинах немного книг о новомучениках. Как будто верующие ими интересуются относительно меньше, чем, например, преподобным Серафимом или митрополитом Антонием. Меня это удивляет, потому что здесь, рядом с нами, есть такой источник бесценного опыта и святости.

о. К. Это, во-первых, слепота, ведь сказано: никакой пророк не принимается в отечестве своем (Лк. 4.24). Вот они рядом, и нам кажется, что в них что-то не так. Даже задавали вопрос: «Ну какие же они святые?» Действительно, какой святой, не знаю, какой-нибудь батя, в деревне служил, кадилом махал, и потом его взяли и расстреляли. Он вот от Христа не отрекся, напоследок сказал, что ваша власть кончится. Какой подвиг он совершил? Вот отец Михаил Успенский на Преображение накормил прихожан яблоками из своего сада. Его за это забрали. «Как же ты, батя, пропагандой занимаешься?» Ну как можно это сравнить, скажем, с Антонием Великим? Яблоками только накормил. Так в том-то всё и дело! Я думаю, что потенциально никто из нас того, что сделал и преподобный Сергий или преподобный Серафим, как бы мы лбом полы ни обивали, кланяясь, сколько бы мы книг богословских ни прочли, не достигнет. Они изначально были другими. Да, у них были искушения, но они выдержали эти искушения, совершили то, что мы не сможем совершить. А эти люди, новомученики — такие, как мы. Но у них хватило мужества следовать за Христом. Несмотря на то, что было трудно, несмотря на то, что у них были семьи, они за них переживали. У них уводили коров, которые кормили их детей, а они благодарственные молебны за это служили. Вот отец Александр Парусников. Онв Раменском служил. У него одиннадцать человек детей было. Корову у них увели, а он пришел и сразу, как узнал, говорит: «Надо молебен служить». Матушка ему: «Саш, да ты что?» А он детей поставил на коленочки и стал святителю Николаю благодарственный молебен служить. После этого у него более чем в течение года каждое утро на крыльце корзинка с двумя бутылками молока и буханкой хлеба стояла. Дети смотрели — не смогли увидеть. Подсматривали, по ночам дежурили — кто ставит — и не смогли увидеть. А ему потом в квартиру поселили чекиста какого-то с открытой формой туберкулёза. И о. Александр каждый год потом детей своих хоронил. И он, тем не менее, не отказался, не ушёл. Они были очень похожи на нас. Вот в этом замечательность их подвига.

В. С. Может быть так. Но между их подвигом и нами лежит не так уж много времени, а живого до нас практически ничего не дошло. Подвиг закончился, и вот ощутить его как свой, чтоб он был нам передан — этого почти нет. Даже в семьях, в которых родители были мучениками, исповедниками, часто просто молчали, про их жизнь ничего не рассказывали.

о. К. Я с Вами согласен, с одной стороны, потому что я видел, как в Бутовский храм пришли несколько человек, стали говорить о том, что их дедушка монахом был и, может быть, он здесь пострадал — его где-то расстреляли. Подняли материалы — оказалось, что их дедушка был архиепископ Владимирский — Николай (Добронравов), очень известный богослов. А с другой стороны, и не скрывалось. Например, я всегда знал, что, дедушка мой где-то пострадал за то, что он был священником (о. Кирилл — внук священномученика Владимира Амбарцумова, расстрелянного в Бутове 5 ноября 1937 г. — прим. ред.), что у моих товарищей тоже кто-то пострадал. Эта была реальная жизнь. Жизнь среди тех людей, которые всё это вынесли. И когда папа (протоиерей Глеб Каледа, в советское время долгие годы тайно был священником — прим. ред.) пришёл и сказал о том, что он тайно рукоположен во священники, мы это приняли совершенно естественно. Это не было чем-то экстраординарным. Хотя понимание того, какие могут быть последствия, не только для него, но и для нас — оно тоже было. Поэтому корни — они есть.

В. С. Скажите, а на какой почве возможно принятие этого прошлого, осознание XX века, подвига мучеников, возрождение церковности? Ведь всё распалось, ничего почти нет.

о. К. Вот этот вопрос как раз очень сложный. Действительно, если говорить по большому счёту, была огромная страна, и она словно ушла под воду. Атлантида. Остались только вершины гор. Так, отдельные островки в бескрайнем океане. И сейчас может произойти так, что очередная буря затопит и эти островки. Наверное, наша задача сейчас — понять, спокойно осознать, что происходит. Мы должны понимать, что если мы хотим, чтобы что-то осталось от этой удивительной культуры, от этой России, нам нужно строить дамбы вокруг островов, а то мы очередной цунами не сможем пережить.

Н. Б. Дамбу — в каком смысле?

о. К. Конечно, в первую очередь в смысле духовном, нравственном, и как раз должно быть очень четкое осознание наших корней.

В. С. Еще такой момент. Для русского человека, наверное, очень болезненный, потому что всем Бог дал отца, мать, брата, Бог дал отечество. Бог может и забрать — и то, и другое. Но искони на Руси получилось так, что у нас особенной была именно любовь к своему отечеству, к отеческим гробам. Как Вы думаете, вот сейчас, не дай Бог, какая-то волна, мы не сможем выдержать. Сейчас, действительно, государство слабое, народ вымирает катастрофическими темпами. Еще одна волна — с юга, с востока, изнутри. Вот сейчас у нас говорят — революция, скоро уже революция. Все пытаются использовать молодежный порыв, куда-то направить. Россия, будет ли Россия — эта вера, этот путь — без государственного образования?

о. К. Не знаю — я не пророк, не историк, ни мыслитель. Не знаю. Но давно уже сказано:

С Россией кончено… Напоследях
Ее мы прогалдели, проболтали,
Пролузгали, пропили, проплевали,
Замызгали на грязных площадях,
Распродали на улицах: не надо ль
Кому земли, республик да свобод,
Гражданских прав? И родину, народ
Сам, выволок на гноище, как падаль.
О, Господи, разверзни, расточи,
Пошли на нас огнь, язвы и бичи,
Германцев с запада. Монгол с востока,
Отдай нас в рабство вновь и навсегда,
Чтоб искупить смиренно и глубоко
Иудин грех до Страшного Суда!

Это Волошин, 1917 год. Тот же Волошин говорил о том, что «минет всё, Европа и Россия». Мы должны понимать, что Римская империя кончилась и Византия кончилась. К великому сожалению, мы сейчас живем на таком перепутье, когда очень может быть, что и наша цивилизация кончится. И мы тогда одни из последних. Но, если Господу будет угодно — всё может возродиться.

Ирина Зубова. От нас это тоже зависит.

о. К. Да, от нас это тоже зависит. Вот в том то всё и дело, что от нас это зависит, от того, как мы себя будем вести. Причем не в том, чтобы ходить демонстрациями, а именно четкой организацией своей жизни на основе Православия.

В. С. И что, если какая-то часть общества будет молиться и ходить в церковь, это спасёт страну, это ее возродит?

о. К. Когда Господь шёл истреблять Содом и Гоморру, то Авраам спросил у Него:

«Может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников? Неужели Ты погубишь, и не пощадишь места сего ради пятидесяти праведников». Господь сказал: «Если Я найду в городе Содоме пятьдесят праведников, то Я ради них пощажу весь город». И Авраам стал постепенно уменьшать количество праведников, ради которых будет спасен город, и только после числа десять в Библии сказано: «И пошёл Господь, перестав говорить с Авраамом» (Быт. 18, 23 — 33). Так что ответ на Ваш вопрос находится во власти Господа Бога. Он примет решение, когда Он перестанет говорить с нами и наступит Суд.

С отцом Кириллом Каледой беседовали Вадим Сергиенко, Ирина Зубова и Николай Бобринский.

Изображение м. Марии. Доска, масло. К. Кривошеина, Париж, 2000 г.

В своём докладе я хочу по возможности опереться на выступления и записи самой матери Марии и исключить какие-либо наслоения из области фантастической романтики, которые в своё время исказили образ матери Марии в Советском Союзе. В равной степени в эмиграции её деятельность и образ были также преподнесёны в несколько «искривлённом» виде. Жизнь этой замечательной женщины была разрублена пополам на две части: первая половина это Россия, до эмиграции, вторая часть —исход в 1921 году, жизнь в эмиграции, во Франции, с Россией в сердце. Важно отметить, что Елизавета Юрьевна (Скобцова по второму браку) уезжает в эмиграцию уже вполне созревшей личностью, а следовательно с огромным интеллектуальным багажом, политически совершенно определившихся взглядов и духовно (я бы сказала даже душевно) подготовленной к монашескому пути, который уже наметился в России.

Я не совсем разделяю мнение некоторых исследователей жизни м. Марии, которые считают, что решением вступить на путь монашества, была смерть её маленькой дочери Насти. На мой взгляд всё гораздо глубже, а не поверхностно импульсивно. Хотя сама мать Мария обладала характером бурным, увлекающимся и многие её близкие по «Православному делу» друзья отмечали в ней черты человека увлекающегося и часто безрассудно кидающегося в неизвестность. Смерть Насти, скорее была той песчинкой, которая перевесила и окончательно определила её путь, сомнения и поиск продолжались до 1932 года, когда она приняла монашеский постриг.

По пути милосердия (а само слово прекрасно, оно ведь составлено из милости сердца или сердечной милостыни) почти сто лет шёл весь русский народ, интеллигенция, дворянство и купечество, вплоть до 1917 года. На милосердии к ближнему и вере в Бога была воспитана лучшая часть русского общества. Все больницы, приюты, сельские школы, помощь неимущим, благотворительность в самом широком смысле — стали традицией в России. Мать Мария — целиком отражение этого явления и более того, она достигла наивысшего духовного расцвета потеряв страну.

Эмиграция людей часто не объединяет, а ожесточает и размежевывает. В условиях первой эмиграции (как её принято называть) людей выброшенных в пустоту и нищету, было не сотни, а сотни тысяч. Надо сказать, что эмиграция русская была разнообразно сословно, то есть были совсем простые и малообразованные люди, была аристократия и были интеллектуалы, писатели, художники, артисты, духовенство. Но все эти слои находились в бедственном материальном положении. Ведь русские люди бежали от пули, от большевистских расстрелов, пересекали страны (Сербия, Турция, Чехия, Германия, Франция…) по дороге если и удалось что то сохранить из своих сбережений и ценных вещей всё тратилось и продавалось. Редко кто из прибывающих на Запад, мог заработать себе на жизнь своей настоящей специальностью, если таковая была. Расхожий образ русского эмигранта, кстати внедрённый советской пропагандой, это русский князь — шофёр парижского такси. Были конечно и такие, но большинство из тех кто знал иностранные языки (а в среде интеллигенции и аристократии их было большинство), всё-таки устраивались или гувернёрами в богатые дома, или манекенщицами в Дома Мод, снимались в кино, шли во французскую армию, поступали в Сорбонну, Университет и получали французские дипломы. Со временем жизнь устраивалась, кто-то адаптировался, но многие терпели страшное бедственное положение, превращались в бездомных бродяг, спивались, сходили с ума…

Семья Скобцовых приехала из Сербии в Париж в январе 1924 года. Выезжали они из России в эмиграцию в 1920 г., в продолжении этого долгого пути в Тифлисе у них родился сын Юрий, а в Сербии в 1922 г. родилась Настя.

В эмигрантской анкете, которую заполняла Е. Ю. в строке профессия, ею было написано «рисование». А у Даниила Ермолаевича, была специальность «политического лидера казачества» — так что профессией это было назвать трудно, но тем не менее он активно включился в общественную деятельность в среде казаков-эмигрантов в Париже. А для того, чтобы прокормить семью он устроился… шофёром такси. Семья с трудом пыталась сводить концы с концами, Елизавета Юрьевна зарабатывала росписью тканей, шитьём и изготовлением кукол, она на этом навсегда испортила себе глаза. Но конкуренток у неё было масса, русские женщины в Париже были известны своим мастерством рукоделия и вышивки, платили за этот неблагодарный труд очень мало.

Личность Елизаветы Юрьевны настолько связана с эпохой в которой она воспиталась и выросла, что нельзя о ней сказать будто она «человек на все времена», которому можно подражать во всём, в наше время. Мы можем восхищаться только её силе духа, смелости и даже безрассудности с которой она кидалась в пропасть неизвестности ради достижения и нахождения истинного решения. Её внутренний огонь опалял окружающих, а многие говорили, что когда она входила в комнату, то будто заполняла собой всё пространство. Так и в деле помощи ближнему, в милосердии, в строительстве домов для бедных и больных, открытии храмов — сила её личности и вера в то что она сумеет довести начатое до конца, заражал её помощников. Она ведь всё делала своими руками для своих приютов — и полы мыла, и стены возводила и храмы расписывала и пищу готовила… Судьба матери Марии во многом похожа на судьбу России 20-го века. Революция расколола страну и выбросила из России лучших её сынов и дочерей, русские люди потеряли свою родину, православие, веру в Бога и доброту к ближнему. Мать Мария в условиях этой безнадёжности душ и отчаяния сердец нашла силы, спасать людей словом и делом.

Жизнь матери Марии состоит из трагических этапов и, я бы сказала, даже роковых ударов, но и много раз ей спасительно везло. Вот и с началом своей второй жизни, ей повезло — она оказалась в эмиграции в Париже. Воспитанная в России на немецкой и французской философии 19-го века, увлечённая левыми «прогрессивными» идеями, модными и распространёнными в то время настолько, что у многих в убеждениях и взглядах стиралась грань между христианством и коммунизмом (то, что произошло, кстати, с Н. Бердяевым), потрясённая и не принявшая первую революцию, но увлечённая октябрьским восстанием, ставшая членом эсеровской партии и активно работающая при новых властях, Е. Ю. была мучима и раздираема поиском идей справедливости на Земле. Кто тогда из русских не был затянут в этот омут и чем это обернулось для России мы теперь знаем на собственной истории. Она была ученицей Серебрянного века, как губка впитавшая в себя идеи Вл. Соловьёва, свободу поэтического слова А. Блока, услышавшая раскаты грядущего Апокалипсиса в гражданской войне и, конечно, предчувствующая свой мученический конец. Во многих своих текстах, написанных живым, темпераментным (и я бы сказала горячим) языком слышится её голос, оклик, призыв к нам оглянуться вокруг и задуматься о страшных грехах, бездне безбожия и Голгофе, на которую взошло человечество в 20 веке. Очень рано она почувствовала своё предназначение и судьбу, и как это бывает у Святых, она пророчила свою гибель! В Париже началась её вторая жизнь, но первая служила именно фундаментом, богатым, неисчерпаемым источником.

В парижской эмиграции она встретилась со своими единомышленниками и старыми друзьями. А жить без общения с близкими по духу людьми было просто невозможно, и как бы не тяжела была рутинность и бедность Елизавета Юрьевна шла по пути предначертанному. Вопреки всему она продолжала писать статьи, стихи, читать лекции и… учиться. Могу предположить, что творчество было для неё как молитва и спасение в самые трудные моменты жизни. Даже в лагере, в атмосфере нечеловеческих условий, больная и, конечно, знавшая о своей смерти мать Мария продолжала творить, вышивать икону.

* * *

В январе 1923 года из России была выслана большая группа интеллигенции, среди них был и Н. Бердяев. С 1925 года он возглавил в Парижском Православном Богословском институте кафедру догматического богословия. Его выступления привлекали слушателей и вызывали огромный интерес, часто во время лекций возникали споры, обсуждения. Елизавета Юрьевна стала вольнослушательницей Богословского Институт. В том же 25 году состоялось освящение храма Сергиевского Подворья, во главе всего стоял митрополит Евлогий (Георгиевский). Атмосфера Православного Богословского института, в которую она окунулась, совершенно её преобразила, мучившие вопросы стали находить ответы, появились единомышленники, будто новую жизнь она начала, сблизившись с чутким наставником и ставшим её духовником, о. Сергием Булгаковым. Она высоко ценила Булгакова-богослова, но сейчас она ещё больше оценила Булгакова-иерея. В те годы статьи и философские размышления, написанные Е. Ю. были пронизаны влиянием идей отца Сергия. Он остался на всю жизнь её советчиком.

В Париже в то время было столько русских, что выходило несколько ежедневных газет, ежемесячных толстых журналов, десятки издательств, русских ресторанов и кабаре, были русские лицеи и школы, летние лагеря для детей и подростков, при каждом православном приходе была воскресная школа, Кадетский корпус продолжал свою деятельность, политические движения и партии самого разного толка жили активной жизнью, общественная и культурная жизнь била ключом. Франция двадцатых годов, оправлялась после тяжелейших ран первой мировой войны и экономически набирала обороты. Те кто из эмигрантов помнит то время не из книг, все говорят, что Франция вплоть до мирового кризиса 1929 года жила на подъеме и даже весело, но, конечно, эта атмосфера в малой степени касалась русской эмиграции. Социальная защита и помощь неимущим, а тем более эмигрантам, только начинала обретать конкретные действия. Было страховое обеспечение по болезням, но это было частное страхование, которое могли себе позволить люди работающие и откладывающие деньги на случай болезни или госпитализации. Люди без работы, без дипломов и профессий не могли рассчитывать на социальную помощь от государства. Первая русская эмиграция (впрочем как и другая) могла занять место только среди наименее квалифицированной части… пролетариата, то есть совершенно «люмпенизироваться», что и произошло почти со всеми слоями русского общества. Более того, по сравнению с французским рабочим, русский эмигрант мог рассчитывать на мизерный заработок и даже получив работу он никогда не был уверен, в завтрашнем дне, при малейшем промышленном кризисе предприятия он первый увольнялся. Конечно, это жестокое социальное неравенство, тяжело сказывалось на морально-психическом состоянии людей. Это унижение было даже двойное, так как многие из эмигрантов обладали специальностями и общественно-политическим положением, «весом» в России, но всё это было совершенно непереносимо «автоматически» на Запад. Нужно было всё начинать с нуля, проходя круги ада унижений, просьб и нищеты.

Елизавета Юрьевна с тремя детьми, мужем и матерью, оказалась в самой гуще событий и переустройства жизни. Софья Борисовна Пиленко (урож. Делоне)- её мать, всю жизнь оставалась опорой, поддержкой и стержнем семьи. Даниил Ермолаевич в равной степени (даже после развода) был помощником и деятельным участником во всех начинаниях Е. Ю. Счастье, что они были окружены в Париже близкими по духу и деятельности людьми.

В продолжении зимы 1925-26 годов тяжело болела маленькая Настя, а 7 марта 26 года она скончалась.

Е. Ю. не отходила от постели умирающей дочери, и до нас дошли страшные рисунки умирающей Насти, которые датированы буквально по часам. Смерть девочки, так же как и смерть в своё время любимого отца потрясла её. Это странное определение «несправедливости» смерти, о котором она писала и говорила в юношеские годы после кончины отца, сейчас обрели другие формы. Тогда она замкнулась и почти озлобилась на Бога, всячески пытаясь разобраться в чём же «Его справедливость и за что наказание?». А сейчас в свои 34 года она написала следующее: «Сколько лет, — всегда, я не знала, что такое раскаянье, а сейчас ужасаюсь ничтожеству своему. Ещё вчера говорила о покорности, всё считала властной обнять и покрыть собой, а сейчас знаю, что просто молиться-умолять я не смею, потому что ничтожна». И дальше она пишет «Рядом с Настей я чувствую, как всю жизнь душа по переулочкам бродила, и сейчас хочу настоящего и очищенного пути не во имя веры в жизнь, а чтобы оправдать, понять и принять смерть. И чтобы оправдывая и принимая, надо вечно помнить о своём ничтожестве. О чём и как не думай, — больше не создать, чем три слова: «любите друг друга», только до конца и без исключения, и тогда всё оправдано и вся жизнь освещена, а иначе мерзость и тяжесть…» Эти строки, можно считать поворотом и уже настоящим началом её пути, к которому она так долго готовилась, перед ней открылись как она сама говорила «ворота в вечность, и законы вчерашнего дня отменились», и у неё «выросли крылья». И по её же выражению — Это называется «посетил Господь». И смерть девочки не парализовала душу её страхом, не замкнули её на своём горе, произошло чудо, она увидела ясную цель, свой жертвенный путь, без остатка отдать себя на Любовь к ближнему своему.

В 1927 году на 5-ом съезде Русского Студенческого Движения в Клермоне, Елизавета Юрьевна была выбрана кандидатом в члены Совета Движения. Практически с этого момента начинается её миссионерская деятельность. Формально она должна была ездить по Франции с докладами на собраниях русских общин, разбросанных по всей стране. Сама она писала в своих отчётах, что чаще всего эти лекции превращались в духовные беседы, более того она говорит, что «с первого же знакомства завязывались откровенные беседы об эмигрантской жизни или о прошлом, и мои собеседники, признав вероятно, во мне подходящего слушателя, старались потом найти свободную минутку, как бы поговорить со мной наедине: около двери образовывались очереди, как в исповедальню. Людям хотелось высказаться, поведать о каком-нибудь страшном горе, которое годами лежит на сердце, или об угрызениях совести, которые душат. В таких трущобах (где она чаще всего бывала) о вере в Бога, о Христе, о Церкви говорить бесполезно, тут нужда не в религиозной проповеди, а в самом простом — в сочувствии».

Её рассказ как она посещала шахтёров в Пиренейских горах, на юге Франции и с какой ненавистью она была встречена этими несчастными людьми, как только начала свою «проповедь» — заслуживает особенного внимания. С чтением лекций о «добре и зле», с призывами в «состраданию к ближнему» — без душевного сочувствия к людям, не возможно было выступать и философствовать, когда страшная нищета и болезни шахтёров — всё это требовало незамедлительных действий. Её предложение провести беседу, было встречено враждебным молчанием и потом злобными словами: «Вы бы лучше нам пол вымыли, да всю грязь прибрали, чем доклады читать!» Она сразу согласилась: "Работала усердно, да только всё платье водой окатила. А они сидят, смотрят… а потом тот человек, что так злобно мне сказал, снимает с себя куртку кожаную и дает мне со словами:"Наденьте… Вы ведь вся вымокли". И тут лёд растаял. Когда я кончила мыть пол, меня посадили за стол, принесли обед, и завязался разговор. «В результате беседы выяснилось, что один из шахтёров был на грани самоубийства. Елизавета Юрьевна решила, что невозможно оставлять его в таком состоянии. Она решила уговорить его и отвести к знакомым, где он смог бы восстановить свои душевные силы и веру в жизнь.

В следующей своей поездке в Марсель, целью которой было спасение двух русских интеллигентов наркоманов, она совершенно бесстрашно вошла в притон, и буквально вытащила силой из него молодых людей. Следующим действием, она посадила их на поезд, и сама отвезла их в семью (в деревню), где они постепенно, работая на природе, стали приходить в себя.

На этих двух примерах (а таких случаев было много) можно сказать словами самой Е. Ю. «то что я даю им так ничтожно, поговорила, уехала и забыла. Каждый из них требует всей вашей жизни, ни больше, ни меньше. Отдать всю свою жизнь какому-нибудь пьянице или калеке, как это трудно». Она продолжала ездить и читать доклады по всей Франции, но каждый раз «лекции» переходили в человеческое общение. Душеспасительные разговоры, чаще всего переходили в конкретные действия с её стороны: она старалась помочь больным, осиротевшим детям, отчаявшимся от одиночества и нищеты женщинам… Она всё чаще стала задумываться о том, что же необходимо сделать для этих несчастных людей, и как она должна поступить СЕГОДНЯ. Всё больше Е. Ю. понимала, что она обречена идти по пути самоотверженного милосердия.

В 1927 году она издала сборник житий под названием «Жатва Духа». Это сборник пересказов житийного материала, но сама она на основе его пытается высветлить и конкретно обозначить центральную роль просветления и расцвета чужих душ в результате жертвенного служения Святых подвижников. В этом сборнике она приводит пример инока Серапиона, который готов был отдать последнее и самое драгоценное имущество — Евангелие — на пользу нищих и бродяг. И когда его спрашивали, куда он девал Евангелие, он отвечал: «Я продал Слово, которое научило меня: продай имение своё и раздай нищим».

Так, постепенно вокруг будущей матери Марии стала образовываться настоящая группа людей, поставившей своей задачей, наряду с практической благотворительной деятельностью, искать и выяснять ХРИСТИАНСКИЕ основы общественной социальной работы.

Католичество с давних пор уделяло большое внимание социальным вопросам, а с середины 19 века Ватикан взял на себя дело «особой католической социальной доктрины».

У Протестантов тоже были напряжённые поиски в этой области, и к тридцатым годам 20 века появилось «Движение социального христианства».

Если говорить о настоящем времени, то католичество и протестантство в XX веке показало на практике своё воплощение идей «социальной доктрины». Во Франции существуют развитые и современные католические больницы для всех слоёв общества. Бесплатные столовые и денежные пособия для бездомных. Для детей сирот, одиноких стариков, наркоманов — существуют специальные центры, где лечат и заботятся. Более того эта помощь распространяется и на другие страны, причём совершенно не ставиться условие, что помощь отправляется только в католические страны. Примеров масса, особенно в последние десятилетия, когда войны, экологические катастрофы, болезни и эпидемии обрушились на весь мир. Щедрость наших братьев католиков во Христе остаётся примером для многих.

Но вернёмся к нашему рассказу: в те годы, в Православии социальные вопросы прямо не подымались. Но, как ни парадоксально, русская богословская мысль и русская традиция милосердия девятнадцатого века были глубоко социальны, именно поэтому к началу XX в. уже были намечены конкретные пути к решению «православных социальных проблем» в России. Но революция всё разрушила, и группа русских, оказавшихся во Франции, сумела объединиться вокруг м. Марии и создать общественное объединение «Православное Дело». В одной из своих статей в сборнике «Православное Дело» м. Мария говорит: «Мы собрались вместе не для теоретического изучения социальных вопросов в духе православия. Среди нас мало богословов, мало учёных, и мы тем не менее хотим поставить нашу социальную идею и мысль в теснейшую связь с жизнью и работой. Вернее, из работы мы исходим и ищем посильного богословского её осмысления. Мы помним, что «Вера без дел мертва», и что главным пороком русской богословской мысли, — была её оторванность и беспочвенность от церковно-общественного ДЕЛА».

* * *

Моя задача в этом сообщении по возможности полнее осветить деятельность, организации «Православное Дело». Но прежде чем продолжить свой рассказ, я должна сказать о поворотном событии в жизни Елизаветы Юрьевны Скобцовой. 16 марта 1932 года в храме Сергиевского подворья Парижского Православного Богословского института Е. Ю. приняла от митрополита Евлогия монашеский постриг, получив имя Мария в честь Святой Марии Египетской. Митрополит Евлогий очень надеялся, что мать Мария пойдёт по пути традиционного монашества. Но, видимо, не суждено было этому быть. Мать Мария после пострига проехала по монастырям, побывала и в Пюхтицком женском монастыре, ездила в Финляндию на Валаам. Но не в затворнической жизни чувствовала она своё призвание, вся её натура и вся её готовность служения, была направлена в народ, в люди, в монашество в миру, путь на который она ступила не мог превратиться для неё в убежище.

Основоположницей женского монашества она не стала, хотя митрополит Евлогий возлагал большие надежды на это. И сам он к концу тридцатых годов с прискорбием писал, что «монашества аскетического духа, созерцания, богомыслия, то есть монашества в чистом виде, в эмиграции не удалось». Он внимательно и с большой сердечностью относился ко всем начинаниям м. Марии, помогал ей во всех начинаниях, с его благословения она открыла свои Дома и Храмы. Однажды митрополит Евлогий и мать Мария вместе ехали в поезде и, стоя у окна, любовались пейзажем Франции, и неожиданно для неё самой он задумчиво вслух произнёс: «Вот Ваш монастырь, мать Мария!»

А в сентябре 1932 года мать Мария подписала свой первый контракт на аренду дома, в нём она собиралась открыть «Общежитие для одиноких женщин». Этот дом 9 на ул. Вилла де Сакс в Париже был снят ею без всяких надёжных финансовых средств. Пришлось взять денег в долг. Потом у неё подобная ситуация повторялось часто. Сначала возникала идея, которой она была одержима, и кидалась в неё с головой, заражала своим энтузиазмом своих помощников, её пытались отговорить, образумить, но она никого, никогда не слушала и… получалось, она добивалась цели.

Название организации «Православное Дело» придумал Н. Бердяев, ближайшие помощники и сотрудники были всегда рядом: Т. Ф. Пьянов, И. И. Фондаминский, К. В. Мочульский, о. Дмитрий Клепининин, духовный наставник о. Сергий Булгаков, а уже вначале войны большую организационную помощь оказывал в течении полутора лет И. А. Кривошеин. К моменту открытия первого Общежития «Православное Дело» накопило уже немалый опыт. Это были не только богословские кружки и поездки с лекциями по Франции, но и уже конкретно организованная помощь бедным. Но сейчас у м. Марии появилась первая крыша и дом, который мог стать приютом для всех, кто нуждался в нём незамедлительно. Дом был совершенно пустым и необжитым, одна из комнат на втором этаже была превращена в домовую церковь. Именно с неё начались росписи стен, окон, вышивки для убранства церкви. Постепенно дом заполнялся «посетительницами», а уже через два года он не вмещал всех нуждающихся.

Сама мать Мария вела активную деятельность и не только по благоустройству нового Дома, она ездила по Франции, списывалась с больницами, посещала их и привозила к себе в «Общежития» для восстановления сил. Это были самые разные люди, у одних не было возможности долго оставаться в больнице, кто-то был одинок и ему нужно было помочь с оформлением документов, а потом найти работу, а тяжелее всего было старикам…

В своём рассказе-отчёте «В мире отверженных» мать Мария в пишет: «Во-первых, удалось организовать Комитет помощи русским душевно — больным, в который вошли доктора-психиатры, как русские так и французы, и различные лица, принявшие к сердцу тяжёлое положение этих больных. Во-вторых, удалось, путём переписки со всеми французскими психиатрическими учреждениями (которых больше восьмидесяти) установить, что, по крайней мере, в 60-ти из них находятся на излечении русские. Общая цифра этих людей достигает 600 человек. Дома чрезвычайно разбросаны по всей Франции, русские распределены в них неравномерно — есть такие, где два-три человека, а есть и такие, где их несколько десятков. Перед Комитетом стоит задача посетить все дома, что, конечно, требует больших средств даже при возможности поручить это дело в особо удалённых департаментах местным православным священникам. Но, несмотря на трудности этой задачи, кое-что мне удалось осуществить.

Во-первых, этим делом сейчас занимается пять человек (это помощники по Общему Делу). Мне лично удалось посетить, не считая парижского района, все дома Нормандии и Бретани, дома расположенные в центре Франции и дом в Армантье (Норд). В общей сложности я была в 18-ти домах, остальные посетители видели тоже домов до 12. Думаю, что общий итог обследованных больных сейчас превышает 200 человек. По моим подсчётам из этих 200-т меньше 15-20 могут быть возвращены к нормальной жизни.

Прежде чем говорить об этих конкретных случаях, мне кажется нужным дать общую характеристику постановки дела и лечения душевнобольных во Франции (прим. Докл. — в тридцатые годы 20-го века). Конечно, дома чрезвычайно разнообразны, но общее впечатление от них совсем неплохое. Поражает огромное количество врачей, по нашим понятиям юношей, в возрасте 30 лет, которые стоят во главе домов (главврачи) с 1000-2000 больных. Это очень отрадное явление. Так как это квалифицированный врач, и думается, что это явление чрезвычайно благоприятно отражается на общей атмосфере самой больницы. Впечатление такое, что в течение последних пяти лет обновился весь медицинский состав. Младший состав лечащих врачей, чем дальше от Парижа, тем лучше, проще и сердечнее. В смысле помещений картина также разнообразна: есть очень устарелые и малогигиеничные здания, а есть только что построенные, причём по последним правилам техники и гигиены. Тут мне хочется сделать одну неожиданную оговорку. Мне пришлось посетить одно учреждение, которое состоит на половину из старых и негигиеничных павильонов, предназначенных на слом, а другая половина этой больницы — только что отстроена. Новые павильоны поражают количеством солнца, воздуха, чистоты. Это своеобразные стеклянные оранжереи, окружённые песчаными площадками, для прогулок.

…Далее из всех моих впечатлений мне хочется выделить «две семейные колонии» мужскую и женскую. Они находятся в департаменте Сены. Центр этого учреждения по составу больных не велик — это больница человек на пятьдесят, где есть зал для собраний, кинематографический зал, душ, парикмахерская, помещение для персонала и административное бюро. Принцип этой больницы-приюта, что больные распределены по квартирам у местных жителей. Правительство платит местным жителям, которые берут к себе домой больного около 300 фр. в месяц. А лучший из хозяев на ежегодном конкурсе получает награду.

Для местных жителей это своеобразное подсобное ремесло, а для больных — это возможность жить не в больничных стенах (эта больница может располагать только 50 койками, но располагает врачами и фельдшерами, которые еженедельно навещают больных). Мужчин числящихся за этой больницей — 800, а женщин — 500. Интересно заметить, что за 30 лет подобной практики существования колонии почти не было несчастных случаев, т. е. когда фельдшер замечает, что состояние больного ухудшается, он незамедлительно забирает его в больницу. Должна сказать, что система этих двух колоний произвела на меня самое отрадное впечатление.

Теперь хочу перейти к вопросу о «русских» больных. Это понятие «русский» для меня и нашего «Православного дела» гораздо шире. А здесь я хочу перейти к конкретным примерам, и тому что мы ДОЛЖНЫ делать для них.

Понятие «русский» тут надо понимать более, чем растяжимо. Мне часто приходиться иметь дело с больными вообще любой славянской народности. Они были рады объясниться со мной хоть на каком-то славянском языке и рассказать о своих нуждах. Ведь они даже французского не знают и объясниться с персоналом не могут!

Нашему Комитету придётся в связи с помощью для таких людей вступить в переговоры с различными консульствами, рекомендуя обратить их внимание на собственных граждан, находящихся в чрезвычайно трагической ситуации. Я сама видела совершенно ужасающий случай (и видимо он не единственный), как один молодой поляк, только что приехавший во Францию и не знающий ни слова по-французски, заболел, но попал на излечение не в обыкновенную больницу, а в сумасшедший дом. Там то я его и обнаружила. И сколько таких случаев ещё! Многие из таких больных умоляют помочь им выйти отсюда. Не будем забывать, что больных среди них большинство, и что выход для них не возможен. Но необходимо посещать больных как в нормальных стационарах, так и душевно-больных. Надо отвечать на их письма, посылать им газеты, книги, табак…

Но есть категория людей, которым нужна не только такая «косметическая», но кропотливая и постоянная помощь. Это те люди, кто поправился совершенно и мог бы быть выпущен на свободу. Относиться это к разным больным — и к категории поправившихся душевно-больных и туберкулёзных, и прочих.

Необходимо, чтобы кто-нибудь взял на себя заботу о их устройстве на работу или нахождению им посильному труду вне стен больницы. К этой категории относятся: бывшие пьяницы, сидящие иногда по пять лет и получившие дезонтоксикацию, потом жертвы всяческих несчастных случаев, падений, переломов, сотрясений мозга, плохо видящие и глухие.

Посещая больницы, по составу людей из «русско-славянских» народов, я видела за последнее время: несколько инженеров, художников, много офицеров, таксистов, простых казаков, одного банкира, солдата экспедиционного корпуса, одного калмыка. (Женщин гораздо меньше, чем мужчин.) Среди больных попадаются и очень молодые. Я видела трёх слепцов, и одному из них, по словам врача, операция помогла. Все эти люди нуждаются в общении на родном языке, участливости и внимания, так как все они одиноки.

Чтобы этот рассказ не производил впечатления полной безнадёжности для наших сил и не пугал трудностями поставленной задачи, я считаю своим долгом добавить, что нам удалось уже помочь шестерым из нуждающихся. Они совершенно вошли в жизнь, но психологически находятся в некотором промежуточном периоде. Нам необходимо обследовать и далее все больницы и психиатрические лечебницы, в них мы можем помогать выявлять здоровых и нуждающихся в поддержке людей.

* * *

Чем больше разворачивалась деятельность матери Марии, тем острее вставал вопрос о аренде нового дома в Париже и за городом. В помещении на ул. Вилла де Сакс, велась активная работа. Так? в январе 1933 года здесь прошёл съезд Лиги Православной культуры. С докладом выступил К. Мочульский, и присутствовал митр. Евлогий, в ноябре состоялось открытие Богословских (миссионерских) курсов, с числом слушателей в 56 человек. Вступительная лекция была прочитана о. Сергием Булгаковым, задача была поставлена большая: лекции по изучению Священного писания, истории Церкви, литургии, апологетики, догматического богословия.

И вот летом 1934 года мать Мария снимает новый дом на ул. Лурмель, № 77. Дом был расположен в 15 округе Парижа, в самом центре «русского района». Плата за наём была 25 тыс. фр. в год, по тем временам огромная. Мочульский писал: «Денег никаких, риск огромный, но она не боится», а сама м. Мария говорит: «Вы думаете, что я бесстрашная. Нет, я просто знаю, что это нужно, и что это будет. На Сакс я не могла развернуться. Я кормлю теперь двадцать пять голодающих, а там я буду кормить сто. Я просто чувствую по временам, что Господь берёт меня за шиворот и заставляет делать, что ОН хочет. Так и теперь с этим домом. С трезвой точки зрения это — безумие, но я знаю, что это будет. Будет и церковь, и столовая, и большое общежитие, и зал для лекций, и журнал. Со стороны я могу показаться авантюристкой. Пусть! Я не рассуждаю, а повинуюсь…» И у неё всё получалось! Дом был настолько нежилым, что пришлось буквально заниматься строительством. Для церкви, она придумала переустроить гараж во дворе дома. Попросила кого можно собрать церковную утварь, многое перенеслось из Сакса, сестра Иоанна (Рейтлингер) написала большую икону Покрова Пресвятой Богородицы, постепенно за многие годы в этой церкви появились вышивки и иконы написанные самой матерью Марией. На фотографиях, которые дошли до нас, можно увидеть в каком виде было здание вначале, и как оно преобразилось. Даже облачения священнику она вышивала собственными руками. Несмотря на годы, войну и большое разорение (дом и часть улицы снесены в середине в 70-х годов), сохранились иконы, вышивки и облачения созданные руками этой замечательной женщины.

Она ни минуты не могла сидеть без дела: строительство нового дома, закупка продовольствия, поездки по стране, вышивки икон, стихи, статьи, большая организационная работа… всего не перечислить. Лурмель стал и до конца оставался центром деятельности м. Марии.

Вот, что было написано в «Вестнике РСХД» 1937 года:

Удостоверение, выданное м. Марией

«Цель женского общежития (на ул. Лурмель) дать возможность малоимущим людям за минимальную плату иметь полный пансион. В общежитии сейчас живёт 25 человек, из которых часть оплачивает своё существование, часть не имеет возможность внести даже половинную сумму. Кроме того, в общежитии постоянно живёт 7-8 человек персонала. При этом общежитии уже три года существует дешёвая столовая, в которой выдаётся от 100 до 200 обедов в день.(В одном 1935 году столовая выдала 22.991 обед.) За этот год о росте столовой говорят такие цифры: в январе было отпущено 814 обедов, а, например, в декабре уже 2.815. Стоимость обеда (суп и второе мясное) этой осенью была поднята с 1 с пол. До 2 франков. Столовая посещается главным образом получающими пособие безработными. Среди столующихся удалось наладить культурно-просветительскую работу, в которой активное участие принимают сами посетители столовой».

Мать Мария не остановилась на достигнутом и продолжала открывать новые общежития: на ул. Франсуа Жерар в 16-ом округе был найден дом предназначенный для семейных, неимущих. На авеню Феликс Фор был открыт дом для мужчин. В тридцатые годы во Франции правительство всё больше обращало внимание на права и нужды эмигрантов, особенно в здравоохранении. Те, у кого было постоянное место жительство (т. е. снятая или собственная площадь), могли по закону получить бесплатный уход в больнице. После пребывания в больнице (особенно это касалось туберкулёзных больных) предстояло немедленно идти на работу. Санаториев, домов отдыха на всех не хватало. Под Парижем в Нуази-ле-Гран м. Мария и её помощники приобрели усадьбу для выздоровления таких туберкулёзных больных. Безусловно, что миссионерская деятельность м. Марии во Франции была тесно связана со структурами социальной помощи населению. Положительные перемены в области здравоохранения постепенно набирали обороты, на миссионерской ниве значительный вклад внесла женщина философ Симона Вейл (её часто сравнивают с м. Марией), а также движение «Prêtres Ouvriers». Сегодня во Франции каждый человек застрахован и последний бездомный может рассчитывать, что он не останется без врачебной помощи. Начало страхового и социального обеспечения зарождалось именно в тридцатые годы XX века.
Не возможно в коротком сообщении рассказать о всей деятельности м. Марии и «Православного дела», а так же передать атмосферу «центрального» дома на ул. Лурмель. Но приведу отрывок из воспоминаний её близкого друга и помощника, профессора Мочульского: «Комната в которой живёт мать Мария — под лестницей, между кухней и прихожей. В ней большой стол, заваленный рукописями, письмами, счетами и множеством самых неожиданных предметов. На нём стоит корзинка с разноцветными мотками шерсти, большая чашка с недопитым холодным чаем. В углу — тёмная икона. На стене над диваном — большой портрет Гаяны (прим. докладчика — Гаяна, старшая дочь м. Марии, погибла 30 авг. 1936 г. в Москве. До сих пор не известны причины её смерти). Комната не отапливается. Дверь всегда открыта. Иногда м. Мария не выдерживает, запирает дверь на ключ, падает в кресло и говорит: «Больше не могу так, ничего не соображаю. Устала, устала. Сегодня было около сорока человек и каждый со своим горем, со своей нуждой. Не могу же я их прогонять». Но запирание на ключ не помогает. Начинается непрерывный стук в дверь, она отворяет и говорит мне: «Видите, так я живу».

* * *

14 июня 1940 года началась оккупация Парижа. Работа м. Марии и «Православного Дела» не только не прекратилась, а даже усилилась и расширилась. При немецкой администрации эта деятельность стала более опасной, а 22 июня 1941 года после нападения Германии на СССР в Париже и окрестностях было арестовано больше тысячи русских эмигрантов. Все они были направлены в лагерь Компьень, в ста километрах от Парижа. Среди арестованных были и соратники м. Марии по «Православному делу».

Далее я хочу привести отрывок из книги «Мать Мария» автор о. Сергий Гаккель: «В числе заключённых находился и Игорь Александрович Кривошеин. В конце июля он был освобождён. Его товарищи по заключению, чья судьба ещё не была решена, поручили ему организовать помощь, как заключённым в лагере, так и их семьям, — многие из которых лишились средств к существованию. Чтобы осуществить это задание И. А. Кривошеин обратился к С. Ф. Штерну, который годами занимался сбором пожертвований и оказания помощи нуждающимся. Штерн согласился помочь и посоветовал Кривошеину обратиться к матери Марии. Это была их первая встреча. Мать Мария приняла его ласково и сразу дала согласие на совместную работу». После этого при помощи Кривошеина был организован комитет, в который помимо м. Марии, Кривошеина и Штерна вошли о. Дмитрий Клепинин, С. В. Медведева и Р. С. Клячкина. Благодаря замечательной организации, на протяжении периода 1941-42 годов этим комитетом было отправлено сотни посылок семьям заключённых и нуждающимся, французский Красный Крест предоставил для перевоза посылок грузовик. Самый опасный период для «Православного дела» наступил в 1942 году. В феврале этого года в Париже были расстреляны Б. Вильде и А. Левицкий,(русские участники Сопротивления), с которыми, благодаря И. А. Кривошеину сотрудничала м. Мария. А 7 июня во Франции вступил в силу указ гитлеровской канцелярии о необходимости всем евреям носить «жёлтую звезду Давида». Практически с июля месяца начались массовые аресты евреев.

На Лурмель уже не хватало места для всех нуждающихся, а с возникновением новой проблемы — помощь евреям, работы только прибавилось. И. А. Кривошеин говорил, что «вопрос стоял уже не только о материальной помощи. Нужно было доставать для евреев поддельные документы, помогать им бежать в ещё не оккупированную зону Франции, укрывать их и устраивать детей, родители которых были уже арестованы». Мать Мария и её соратники вели бесстрашную жизнь, и с самого начала войны они верили в победу. Хочу уточнить, что благодаря свидетельствам и рассказам И. А. Кривошеина, который сам пережил Бухенвальд и Дахау, а потом и Советские лагеря, был награждён медалью Героя Сопротивления, появились в шестидесятые годы первые рассказы о матери Марии. Эти подлинные и правдивые свидетельства о жизни этой замечательной женщины легли в основу для дальнейших исследований летописцев. В его архиве сохранились документы тех лет, а также фотографии художественных работ м. Марии.

Я не хочу рассказывать о последних месяцах, которые мать Мария провела на свободе, об этом много написано. Хочу привести сухие даты из летописи её, составленной А. Н. Шустовым:

«8 февраля 1943 года — обыск на ул. Лурмель, разгром гестаповцами «Православного дела». Арестован сын м. Марии Юрий Скобцов.

9 февраля мать Мария и о. Дмитрий Клепинин и Ф. Пьянов арестованы гестапо, заключены в пересыльную тюрьму — форт Роменвиль.

27 апреля м. Мария в числе 213 арестованных отправлена из Компьеня в женский концлагерь Равенсбрюк.

В 1944 году 28 января Софья Борисовна Пиленко получила открытку от дочери из Равенсбрюка, в которой м. Мария писала «Я сильна и крепка».

6 февраля в концлагере Дора погиб сын м. Марии Юрий Скобцов.

16 апреля празднование православной Пасхи. Мать Мария украсила окна своего барака художественными вырезками из бумаги (все виды праздников, в т. ч. религиозных, в лагере были запрещены). Она посещала чужие бараки, утешала женщин, вела беседы и рассказывала многим из советских заключённых о жизни во Франции. Часто читала им Евангелие и толковала его. Эта драгоценная книга была у неё украдена, когда её перевели в карантинный блок.

1945 год, 10 января — мать Марию, ослабевшую и больную, переводят в Югентлагерь.

31 марта — узница под номером 19263 казнена в газовой камере Равенсбрюк.

Так, не дожив двух месяцев до победы и освобождения лагеря союзными войсками, погибла мать Мария. Её трагическая кончина пришлась в Великую Пятницу по западной пасхалии. По одной из версий состояние здоровья от крайней степени дизентерии (истощение) было таким, что по лагерному методу «селекции» она была обречена на уничтожение. По другой, она добровольно заменила собой девушку, которой было уготовано сожжение в газовой камере.

Париж — Санкт-Петербург,
апрель-май 2003 г.

Тема этой статьи, — главным образом, о том, можно ли, при наличии известных оговорок, написать между словом «крест» и словами «серп и молот» союз «и», или при всех обстоятельствах надо поставить «или».

В наше время, как будто бы окончательно выясняется, что в мире борется две силы, — сила христианства и сила безбожного, воинствующего коммунизма, а промежуточное пространство между ними всё более исчезает, проваливается, в полном отсутствии воли и творчества. А от такой исключительности этих двух сил всё яснее их непримиримость, их несогласуемость. Вот почему делается яснее, что и между этими символами — между крестом, серпом и молотом — существует такая же несочетаемость, и равная взаимная непримиримость. На самом деле, если мы придадим серпу и молоту то условное значение, которое признают за ним коммунисты, т. е. «серп и молот» — символ диктатуры пролетариата, символ омытой кровью, вводимый железной рукой системой принудительного счастья, символ стирания и поглощения человеческой личности безличным коллективизмом, символ классовой братоубийственной войны…

К этому можно многое добавить, чего сами коммунисты не добавили бы, но что по существу прилепляется и связывается с этим символом: он говорит о рабстве, о насилии, о мертвечине, о ГПУ, о Соловках, — он кричит, — о церковных гонениях, о безбожной «пятилетке», — о всём том, что прямо противоположно христианскому отношению к жизни, к человеку, труду, поруганному творчеству, к искажённому историческому процессу, к отношениею между классами и многое другое, то тогда… Может показаться, что в заглавии этой статьи нужно поставить словечко «или», и считать, что такой насущной темы через «и» не существует?

Но это не так, потому как сегодня нужна и насущна подлинная идея серпа и молота, но очищенная от коммунистического извращения. Более того, самому Кресту необходимо, чтобы в мире воплотилась подлинная, а не фальшивая идея «серпа и молота».

Сейчас становится всё яснее, что известные слова «Интернационала» «…никто не даст нам избавленья… и добьёмся мы освобожденья своею собственной рукой», — нуждаются в существенной поправке. Собственной рукой, да ещё железной и принудительной, никто ничего сегодня не добьётся!

Произведения матери Марии (в миру Елизаветы Юрьевны Скобцовой) занимают в русской поэзии особое место. Это стихи человека с юных лет посвятившего себя служению Богу, своим ближним и борьбе за правду-истину. Но то что мать Мария так хорошо назвала «жатвой духа» проявляется с особой силой в более поздних стихах, хотя автору никогда не хватало времени их отделывать, дводить до совершенста форму и стиль. Г. А. Раевский всегда пенял ей на это, но мать Мария только отмахивалась, говоря, что «…есть дела поважнее». Как то принято считать, что у каждого христианского поэта есть три главные темы: жизнь, смерть и Бог. Мать Мария была поэтом одной темы, которая прошла через всю её жизнь. Эта тема Бог. Всё остальное в неё включалось. Если у поэтов их жизнь — творческая и человеческая — проходят паралельно, переплетаясь, но не всегда смешиваясь, то у м. Марии они соединились в одно. За каждым поэтическим словом следовал аналогичный поступок, и встреча с Богом у неё шла через людей. Твёрдо помнила она слова Христа: «Был странником и не приняли Меня, был наг и не одели Меня, болен и в темнице, и не посетили Меня… Истинно говорю вам, так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне».

И м. Мария пишет:

Пусть отдам мою душу я каждому,
Тот кто голоден, пусть будет сыт,
Наг — одет, и напьётся пусть жаждущий,
Пусть услышит неслышащий весть!

Её строки не расходились с делами: она посещала больных, неимущих, потдерживала потерявших веру от отчаяния, брала на поруки душевно больных. Будучи эмигранткой, столь же живя в бедности, у неё нашлись силы организовать приют для одиноких женщин и бесплатную столовую.

Влекутся земные дела,
Влекутся к нездешнему свету.

Обращаясь к Богу она говорила:

Но Ты и тут мои дороги сузил:
«Иди, живи средь нищих и бродяг»,
Себя и их, меня и мир сопряг
В неразрубаемый единый узел.

По мере сил, большим, глубоким душам, Бог посылает большие испытания. И у матери Марии их было в преизбытке. Как она их переносила, знает лишь Господь и она сама. Она стремилась к смирению, помнила, что все за всех ответственны, что если бы наш мир был более просветлённым, то и эти души вышли бы из сумеречного пребывания:

Братья, братья, разбойники, пьяницы,
Что же будет с надеждою вашею?
Что же с вашими душами станется
Пред священной Господнею чашею?
Как придём мы к Нему неумытые?
Как приступим с дошой вороватою?
С гнойной язвой и раной открытою,
Все блудницы, разбойники, мытари,
За последней и вечной расплатою…

Как пишет м. Мария, её сердце «исходило кровью о каждом беспризорном Ваньке». Им она посвящала свои стихи, за них она молилась:

Подвёл ко мне, сказал: усынови
Вот этих — каждого в его заботе.
Пусть будут жить они в твоей крови,
Кость от костей твоих и плоть от плоти.

Для каждого из страждущих у неё находилось место в сердце. Наверное, каждый из нас встречал на своём пути отверженных, и почти каждый спрашивал мысленно себя «смогу ли я взять этого человека к себе домой, дать ему приют, отмыть, накормить и оставить жить рядом?» И, наверняка, большинство из нас, не могут решиться на столь ответственное действие. Можно ли считать это слабостью с нашей стороны, малой верой в Бога или чёрствостью душевной? Ответов много, но ещё больше с нашей стороны оправданий.

Пронзила великая жалость
Мою истомлённую плоть.
Все мы — ничтожность и малость
Пред Славой Твоею, Господь.
Мне голос ответил: «Трущобы —
Людского безумья печать
Великой любовью попробуй
До славы небесной поднять».

После гибели в августе 1936 года в СССР её старшей дочери Гаяны, м. Мария всё чаще пишет о смерти, о невыносимой доле несения «своего креста», она молит Господа о ниспослании ей сил…

Не слепи меня, Боже, светом,
Не терзай меня, Боже, страданьем.
Прикоснулась я этим летом
К тайникам Твоего мирозданья
Средь зелёных дождливых мест
Вдруг с небес уронил Ты крест!
Принимаю с Твоею же силой,
И кричу через силу: Осанна!
Есть бескрестная в мире могила
Над могилою надпись: Гаяна.
Под землёй моя милая дочь
Над землёй осиянная ночь.
Тяжелы Твои светлые длани,
Твою правду с трудом принимаю,
Крылья дай отошедшей Гаяне,
Чтоб лететь ей к небесному раю.
Мне же дай моё сердце смирять,
Чтоб Тебя и весь мир Твой принять.

Никогда не проявляется с такой силой как в годы лихолетий и потерь мера человеческой души. Именно тогда обнаруживаются пределы её взлётов и падений, жертвенность и измена. Так было и во время последней войны. Она нераздумывая встала на путь Сопротивления, укрывала пленных, евреев, всем помогала с документами, всем давала кров. Она была не одна, ей активно помогали дузья по общему «Православному делу»…

О Господи, я не отдам врагу
Не только человека, даже камня.
О Имени Твоем я все могу,
О Имени Твоем и смерть легка мне…

Когда в 1942 году мать Марию спросили, что она ответит немцам, если к ней придут и спросят «нет ли у неё в доме евреев — она сказала: «Отвечу — Да, есть! И покажу им Образ Божией Матери с Младенцем»:

Два треугольника — звезда,
Щит праотца — царя Давида,
Избрание, а не обида,
Великий дар, а не беда.
Израиль, ты опять гоним…

Но что людская воля злая,
Когда тебе в грозе Синая
Вновь отвечает Элогим!
Пускай же те на ком печать,
Печать звезды шестиугольной,
Научатся душою вольной
На знак неволи отвечать.

В феврале 1943 года гестапо пришло в церковь матери Марии, в тот день она была в отъезде, посещала больных за городом. Гестапо произвело обыск и арестовало отца Дмитрия Клепинина и Юрия Скобцова (сына м. Марии), при этом уточнили, что «если за ним придёт мать, то его отпустят». На следующий день, она не колеблясь отправилась за ним, где её тут-же арестовали.

Зову, зову я пахаря от плуга,
И от возлюбленных — земных невест,
Зову поднять тяжёлый крест,
Забыть отца и мать, и друга.
И знаю я: рыбак оставит сети
На желтых берегах своей реки,
Все в путь пойдут — калеки, старики
И женщины и дети…

Многие поэты были прорецателями, более того, Пушкин знал о своей гениальности, Лермонтов писал о будущем России и о своей неминуемой смерти в молодости и… о революционном путче 1917 года:

Настанет год, России чёрный год,
Когда царей корона упадёт,
Забудет чернь к ним прежнюю любовь
И пищей многих будет смерть и кровь,
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защит закон…

Предвидел и Блок страшные испытания для России. Между 1910 и 1914 он писал:

И век последний ужасней всех
Увидим и вы и я…
Будьте ж довольны жизнью своей
Тише воды, ниже травы!
О, если бы знали, дети, вы
Холод и мрак грядущих дней!

Во многих строках у м. Марии есть пророческие строки о своей кончине. Она пишет не раз о «крестном пути священного Креста» и о «взовьёт пылающие красные архангел крылья над тобой» или «Ты, триединое пламя взметёшь огневидные струи, крещеньем огонь испытует». С ранней юности, когда ещё ничего, как будто не предвещало, мать Мария предчувствовала свою «огненную смерть»:

Вы слышите, друзья мои и братья,
Моя душа, она сгорит…
Как скупы в этом мире измеренья,
Лишь три!
Куда же ветер крыльев дует?
Четвёртое пронзает всё — горенье!
И надо всей мне, до конца сгореть.

Ещё в июле 1938 года, до войны, до своего ареста и смерти она пророчила:

От хвороста тянет дымок,
Огонь показался у ног
И громче напев погребальный.
Но мгла не мертва, не пуста,
И в ней начертанье креста —
Конец мой — конец огнепальный!

В 1949 г. Обществом Друзей матери Марии вышел сборник стихов «Томов премногих тяжелей». Его нельзя читать без волнения. Вот стихи написанные ею перед самым постригом в 1932 г.:

Я оставлю плату, труд и торг,
Я принимаю крылья и восторг.
Я говорю торжественно:
«Во имя, Во имя крестное,
Во имя крестных уз,
Во имя крестной муки, Иисус,
Я делаю все дни мои — Твоими».

На всём её пути было много испытаний, сомнений и слабостей, часто ей казалось, что «весь мир молчит как мёртвый камень». Сколько раз она встречала сопротивление, непонимание и осуждение окружающих!

Парижские приму я Соловки,
Прообраз будущей полярной ночи,
Надменных укорителей кивки,
Гнушенье, сухость, мертвость и плевки —
Здесь на свободе о тюрьме пророчат…
О Боже, сжалься над Твоею дщерью!
Не дай над сердцем власти маловерью
Ты мне велел: не думая иду.
И будет мне по слову и по вере
В конце пути такой спокойный берег
И отдых радостный в Твоём саду.

Я приведу здесь целиком одно из самых замечательных стихотворений матери Марии, обращённое к Господу: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, яко сии насытятся…»

От жизни трудовой и трудной,
От этих многозначных встреч,
От всей земли скупой и скудной,
Что мне для вечности беречь?
Лишь голод мой неутолимый,
Погоню по Твоим следам.
Всё остальное херувиму
У врат небесных я отдам.
Войду туда с душою голой,
С одной неистовой мольбой,
Прострусь я с воплем у Престола
Сама ограблена собой.
Мне оправдаться нечем, нечем —
Но Ты меня рукою тронь,
И ринется Тебе навстречу
Изголодавшийся огонь.

У Марины Цветаевой в статье «Поэзия при свете совести» прописана мысль о поэзии переростающей «самое себя». Стихи, которые «выше поэзии», Цветаева встречала у поэтов бесхитростных, неумелых, то что она называет «у малых сил». О них нельзя судить с высот ремесла, мастерства и изящества. В них бедные рифмы, общие места, частенько смахивает на доморощенность и вдруг… взлёт на такую высоту, на какую не всегда подымется искустный поэт професионал. М. Цветаева приводит строку маленькой девочки — калеки, которая просит Бога об исцелении и стихотворение кончается словами: «Чтоб стоя я могла молиться».

К этой высшей поэзии Цветаева относит и конец стихотворения некоей безвестной монахини Ново-Девичьего монастыря:

Всё же вы не слабейте душою,
Как придёт испытаний пора
Человечество живо одною
Круговою порукой добра!
Где бы сердце вам жить не велело,
В шумном свете иль в сельской тиши,
Расточайте без счёта и смело
Вы сокровища вашей души!
Не ищите, не ждите возврата,
Не смущайтесь насмешкою злой,
Человечество всё же богато
Лишь порукой добра круговой.

Под этими стихами могло стоять имя монахини Марии (Скобцовой).

«Искусство без искуса» — говорит Марина Цветаева, «и какими средствами сделано это явно большое дело?». Стихи м. Марии именно «грешат» этой безыскусностью. Они написаны обнажённой душой, содержание и форма становились молитвой, а молитва становилась поэзией. Думаем ли мы о риторических тонкостях, когда обращаемся к Богу? Так было и у Франциска Ассизского и у Хуана де ла Круз, как во многих псалмах. Цветаева пишет: «чем проще, чем прямее — тем правдивее и лучше. Что мы можем сказать о Боге? Ничего. Что мы можем сказать Богу? Всё!»

В наше трудное переходное время растерянное человечество мечется как бы между небом и землёй, теряя почву под ногами, утрачивая смысл жизни, впадая в отчаяние. Может быть это отчаяние (которое есть одно из грехов), приводит мир к царству насилия и эгоизма, к тщетным попыткам поиска Бога? Но чаще всего эти странные поиски кончаются нахождением секты, которые обещают быстрый рецепт спасения души и тела. «Для народа нужен только Христос, я это знаю» — писала мать Мария ещё в 1914 году. Стихи её стали не только пламенем, но и свечой перед образом, тихой молитвой. Прошло 30 лет со дня её смерти, и дай Бог, чтобы лучи света поэзии м. Марии проникли и на русскую землю, родную и столь ею любимую. «Зажги свечу не ставь её под сосудом, но на подсвечник, и светит она всем в доме» — слова Христа.

Париж, март 1975 г.

Текст воспроизводится по рукописи из архива Кривошеиных, Париж.

Откуда была сила у Самсона? Копил ли он её? Растил ли он свои мышцы ежедневными упражнениями? Стал ли непобедимым, и только тогда, в знак уже существующей силы, Господь велел ему не стричь волос?

Нет, у Самсона сила была не от упражнений, а от того, что так захотел Бог!

И чтобы в воле Божией не было никакого сомнения, знаком этой силы были не мускулы, а неостриженные волосы. Острижёт их — и сила исчезнет… хотя мышцы, может быть, и останутся. Так оно и оказалось. Остригла его Далила, — и не стало Самсоновой силы. Ослеплённый, замученный, измождённый Самсону оставалось только одно — чтобы волосы отросли, — и силы вернулись бы к нему обратно.

Не человеческая сила была у Самсона, а Божья, был он силён и наделён благодатью Божественной. Это не наши догадки, а достаточно прочесть в 13-16 главах Книги Судей Израилевых.

Само происхождение Самсоновой силы связано с Богоявлением. И ангел, предрёкший рождение Самсона, говорит о себе: «Что ты спрашиваешь о имени моем? Оно чудно» (13, 18). Иначе говоря, — что ты спрашиваешь об источнике силы? Оно чудно!

Да вот и ещё тексты, которые только подкрепляют чудесное происхождение силы Самсона: «И начал Дух Господень действовать в нём в стане Дановом» (13, 25).

«И сошёл на него Дух Господень, и он растерзал льва, как козлёнка, а в руках у него ничего не было» (16,6).

«И сошёл на него Дух Госпдень, и верёвки, бывшия на руках его, сделались, как перегоревший лён, и упали узы его с рук его» (15, 14).

Есть и обратные доказательства этого Божественного происхождения силы: когда она исчезла, он «не знал, что Господь отступил от него» ( 16, 20).

Итак, сила Самсона, которая определяла и исчерпывала его человеческий дух, это Божья сила, Божий творческий дух. И если Бог захочет, то не в сильных мускулах, а в длинных волосах воплотит свою Божественную творческую силу в человеке. Самсон есть орудие Бижие одержимое Божественной силой.

А вот другой человек из Ветхого Завета — Давид.

Перед лицом филистимлянских полчищь Саул дал Давиду свои царские доспехи и свой царский мечь, — вооружил его всею силою человеческой. И противник его Голиаф был во всеоружии тоже человеческом, а уж ростом, силой и отвагой превосходил всякого. Но кто же побеждает в боях? А это вечный вопрос.

Перед самым сражением снял Давид царские доспехи и невооружённый вышел к Голиафу. В Библии точно сказано, на каких основаниях он принял бой с Голиафом: «Ты идёшь против меня с мечом и копьём, и щитом, а я против тебя во имя Господа Саваофа, Бога воинств Израильских, которые ты поносил». «И узнает весь этот сонм, что ни мечом и копьём спасает Господь, что это война Господа, и Он предаст вас в руки наши» (I Кн. Ц.17, 45-47).

Вот и в Псалмах прописано чёткое отношение к усилиям человека в момент творения, т. е. творческого акта: «Иные колесницами, иные конями, а мы, — именем Господа Бога нашего хвалимся. Они поколебались и пали! А мы встали и стоим прямо (Пс. 19, 8-9).

«С Тобою избодаем рогами врагов наших, во имя Твоё попрем ногами возстающих на нас. Ибо не на лук уповаю, и не меч мой спасёт меня, но ты спасешь нас от врагов наших и посрамишь ненавидящих нас» (43, 6-8).

«Обступили меня, окружили меня, но именем Господнем я низложил их. Окружили меня как пчёлы, и угасли, как огнь в терне. Именем Господним я низложил их. Сильно толкнули меня, чтобы я упал, но Господь поддержал меня. Господь, — сила моя и песнь!» (117, 11-14).

Здесь, чтобы избежать впоследствии недорозумений, необходимо особенно обратить внимание на слово «песнь». Именно из этого слова (определяющего) вытекает право применять все эти тексты к самым разнообразным видам человеческого творчества. В ветхозаветные времена сила творчества могла особенно ярко восприниматься в подвигах Самсона и Давида. Совершенно нельзя ограничивать творчество одними интеллектуальными примерами. Но то, что относится к данному виду творчества, в такой же мере может быть применимо к творчеству интеллектуальному, художественному, религиозному и др.
В приведённых текстах последовательно и ясно дана картина всеохватывающего участия Божия в человеческом творчестве. Не странно ли это?

Но что мы видим: воин победитель Давид, Царь-Давид говорит, что он уповает не на лук и на меч, а на имя Господа. Давид-псалмопевец утверждает: «Господь сила моя и песнь».

Кто же поёт? Давид ли поёт, или это Господь поёт в нём? Кто же побеждает? Давид ли побеждает или благодаря Господу и во имя Его, во славу Божью совершает все свои деяния Давид? Возможно ли допустить, что Господь своим неким «оружием», совершает Свои деяния через Давида? И множество вопросов возникает у нас сегодня в связи с силой от Бога, с творчеством Божиим (особым талантом!), которым были наделены ветхозаветные Давид, Самсон и Голиаф… В этих примерах образно и ярко показана ветхозаветная теория проявления творчества: чудный дар борьбы с филистимлянами у Самсона и дивное пение и битвы сниспосланные как дар и таланта и творчества для Давида. Бог воинств Израилевых — господин победы и песни. Он и есть субъект этих проявлений. Вероятно, что если бы Давид понадеялся на свои пастушью ловкость или на царские, крепкие доспехи Саула, то Голиаф оказался бы человечески ловчее, сильнее, вооруженнее его. Недаром же так подробно описана тяжесть, надёжность и громосткость его вооружения. Эти предварительные замечания с неизбежностью вытекают из ветхозаветных текстов. В них всё творчество относится «не к нам и не нам, а имени Твоему».

Часто можно услышать, что христианство мало интересуется теорией и вопросами творчества. Это как бы безразличное отношение к одной из главных сущностей человека вменяется в вину христианству. Принято считать, что интерес к этому вопросу возник в период Возрождения, когда проблема человека впервые стала осознаваться научно. В дальнейшем, перескакивая через века, этим «божественным творческим» вопросом уже заинтересовались в XIX веке, зачастую в лице безбожных представителей. Мне представляется это не верным. С самого начала христианства, к моменту запечатления евангельских истин, уже возникло учение и понимание «творческого христианского акта». Ведь Евангелие от Иоанна есть абсолютно законченный и планомерно разработанный трактат о творчестве Божественном и человеческом. Необходимо понять, что цель евангелиста была не в написании теории христианского творчества (хотя сквозь тексты это сквозит в каждой главе). Моя задача провести выборку цитат, сгруппировать их, а читатель сам сделает вывод.

Кое кто может усомнится или не увидит настоящей ценности в Евангельской теории. Гуманизм дал многое в этой области, но почти всё в дальнейшем было развито в XIX веке и находится в остром противоречии с Евангельской теорией творчества. Более того, это противоречие столь велико, что людям опирающимся на гуманистические предпосылки, может показаться, что в Евангелие вообще никаких творческих принципов не содержится (и тут уже один шаг до ереси).

Все тексты связанные с вопросами творчества Евангелия от Иоанна можно разбить на несколько групп.

Как же разбиваются эти тексты?

Так, например, можно провести некоторые паралели определяющие творческое действие во взаимоотношении Творца-Бога и творца-человека.

Взаимоотношение Бога-Отца и Бога-Сына, определяющее творческий характер всего Сыновняго дела на земле.

Взаимоотношение Сына-Богочеловека и учеников-людей, что определяет характер проявления творчества земного.

Взаимоотношение Духа Святого с людьми.

Злое творчество.

О всепроникающей связи Бога-Отца и Бога-Сына можно привести очень много примеров и выдержек из текстов:

«Моя пища есть творить волю Пославшего Меня и совершить дело Его» (4, 34).

«Сын ничего не может творить Сам от Себя, если не увидит Отца творящего, ибо что творит Он, то и Сын творит так же» (5, 19).

«Я ничего не могу творить Сам по Себе. Как слышу, так и сужу, и суд Мой праведен, ибо ищу не Моей воли, но воли пославшего Меня Отца. Если Я свидетельствую Сам о Себе, то свидетельство Моё не есть истина» (5, 30).

«Ибо дела, которые Отец дал Мне совершить, самыя дела сии, мною творимые, свидетельствуют о Мне, что Отец послал Меня» (5, 36).

«Ибо Я сошёл с небес не для того, чтобы творить волю Мою, но волю Пославшего Меня Отца» (6, 38).

«Моё учение не Моё, но Пославшего Меня. Говорящий Сам от себя ищет славы себе, а Кто ищет славы Пославшему Его, Тот истинен и нет неправды в Нём» (7, 10).

«И я пришел не Сам от Себя, но истинен Пославший Меня, которого вы не знаете. Я знаю Его, потому что Я от него и Он послал Меня» (7, 28).

«Пославший меня есть истинен, и что Я слышал от Него, то и говорю миру» (8, 26).

«Ничего не делаю от Себя, но как научил Меня Отец Мой, так и говорю. Пославший Меня есть со Мною. Отец не оставил Меня оодного, ибо Я всегда делаю то, что Ему угодно» (8, 28).

«Если Я Сам Себя славлю, то слава Моя ничто. Меня прославляет Отец Мой, о котором вы говорите, что Он Бог вашь» (8, 54).

«Ибо Я говорил не от Себя, но пославший Меня Отец, Он дал мне заповедь, что сказать и что говорить. Итак, что Я говорю, — говорю, как сказал Мне Отец» (12, 49).

«Но я не один, потому что Отец со Мною» (16, 32).

«Я прославил Тебя на земле, совершил дело, которое Ты поручил Мне исполнить. И ныне прославь Меня Ты, Отче, у Тебя Самого славою, которую Я имел у Тебя прежде бытия мира» (17, 4).

«И все Мое Твое и Твое Мое» (17, 10).

Обратим своё пристальное внимание на глаголы: «творить, совершить, учить, говорить, делать, славить, исполнять». Они выражают собою творческое проявление Сыновней воли, — и они же определяются совершенной зависимостью от Отцовской воли. Это присутствует в каждом из приведённых текстов, в которых определяется характер служения творчества Христова, и характер зависимости от творческой воли Бога-Отца.

Можно смело сказать, что именно через эти тексты мы можем приблизить наше понимание основных законов Христова творчества и глубже вникнуть в облик Спасителя. Христос будучи совершеннейшим богочеловеком Сам был абсолютным Творцом! Это неизменно даже, когда мы говорим только о его человеческом начале и ещё более, когда идёт речь о Его Божестве.

БОГОЧЕЛОВЕК — это и есть высший предел творческого воплощения!

К этому предельному в мире творчеству относятся тексты, которые определяют его творческую возможность только через его нерасторжимую и непрестанную связь с Отцом.

Сын не может творить Сам от Себя!? Но если это так, то вообще кто и когда может творить сам от себя? Значит ли это отказ от всякой попытки какого бы то ни было творчества? Ведь есть Бог-Отец, силою Которого и дело Которого Сын творит!

По соизволению творит не Своею силою, а силою дающего поручение Бога-Отца. Здесь Бог-Сын, Христос — как бы инструмент в руках постоянно творящего Отца.

Если же Сын не Творец, то тогда выходит, что вообще в христианстве нельзя говорить о творчестве.

Но так ли это? В чём возможность творческого переживания и претворения этого Отцовского поручения? «Я не один потому что Отец со Мною». «И всё Мое Твое, и все твое Мое». Вот великие слова и в них есть настоящее взаимопроникновение! Сын не есть орудие Отца, а единое с Ним целое, воля Сына это Акт Творческой взаимной любви сливающейся с волей Отца. И момент отсчёта воплощения творчества на деле происходит гораздо раньше! Он начинается с минуты добровольного подчинения Себя, на основании Сыновней и Божественной любви, — воле Отца.

Наверное, даже нельзя сказать: «Отец творит Сыном» или «Сын есть орудие творящего Отца». Нет, нужно сказать: «В деле и творчестве Христовом творят Отец и Сын — Отец посылающий Сына и Сын приемлющий (высший знак) поручение Отца. Это и есть единство творческой любви». Но есть ещё одно указание: дело Сына Человеческого было совершено только потому, что не Он один по Своей воле принял совершение этого дела, и в нём воплотил не волю Свою, но волю Пославшего Его Отца.

Вывод: Христово служение это есть слившаяся с Отцом воля Сына и это единственный залог Его творческой силы «все через Него начало быть и без Него ничто не начало быть» (1, 3). Этими словами ясно подтверждаются максимальные возможности и свершения в Сыне-Творце. А с другой стороны говорит и о известной внутренней обязательности для Отца-Творца творить через Сына. И текст «все Мое Твое, и все Твое Мое» совершенно одинаково переживается Богом Отцом, как и Богом Сыном.

Вот сущность единого творчества Отца и Сына.

Тексты, относящиеся к взаимопроникновению Слова и человеческого творчества, — раскинуты по всем главам Евангелия от Иоанна.

Итак: «Не может человек ничего принимать на себя, если не будет дано ему с неба» (3, 27). «Никто не может прийти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня» (6, 44). «Как послал Меня живой Отец и Я живу Отцом, так и ядущий Меня жить будет Мною» (6, 57). «Никто не может приити ко Мне, если то не дано будет ему от Отца Моего(6, 65). «Верующий в Меня не в Меня верует, но в пославшего Меня, и видящий меня видит пославшего Меня» (12, 44). «Истинно, истинно говорю вам: принимающий того, кого Я пошлю, Меня принимает, и принимающий Меня, принимает пославшего Меня» (13, 20). «Я есмь путь, и истина, и жизнь. Никто не приходит к Отцу, как только через Меня. Если бы вы знали Меня. То знали бы Отца Моего. И отныне знаете Его и видели Его… Видевший Меня видел Отца… Я в Отце и Отец во Мне. Слова, которые говорю вам, говорю не от Себя, Отец пребывающий во Мне, Он творит дела. Верьте Мне, что Я в Отце и Отец во Мне» (14, 6-11).

«Пребудьте во Мне и Я в вас. Как ветвь не может приносить плода сама собою, так и вы, если не будете во Мне. Я есть лоза, а вы ветви. Кто пребывает во Мне и Я в нем, тот приносит много плода, ибо без Меня не можете делать ничего» (15, 4-6).

«Тем прославится Отец Мой, если вы принесете много плода и будете Моими учениками» (15, 8). «Не вы Меня избрали, а Я вас избрал и поставил вас, чтобы вы шли и приносили плод» (15, 16). «Как Ты послал Меня в Мир, так и Я посылаю их в мир. И за них Я посвящаю себя, чтобы и они были освящены истиной» (17, 18).

«Да будет все едино: как ты, Отец, во Мне и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино. Да уверует мир, что Ты послал Меня. И славу, которую Ты дал Мне, Я дал им. Да будут едино, как Мы едино. Я в них и Ты во Мне. Да будут совершенны воедино» (17, 21-23).

Читающему это, на первый взгляд, может показаться не понятным, как эти тексты напрямую относятся к человеческому творчеству. Для понимания нужно особенно обратиться к ключевому тексту 15, 4-6, где говорится о невозможности «творить ничего без Посланного, который в свою очередь творит силою Пославшего». Здесь доказуется определение человеческого творчества, как некий опосредственный акт, принцип некоего Божественно диктования изнутри «Ты Мне и Я в Тебе». Единство здесь органично, как единство лозы и ветвей. Пусть лоза и ветви — разнятся, но сок их един, — и в них пребывает.

Это принцип. Теперь нам дана и известная система того, как этот принцип осуществляется на деле в жизни. Эта система есть и во всех указаниях, относящихся к Духу Святому, — тоже пребывающему в Тройческом Единстве Божества, что есть единство Трёх ипостасей. В том же Евангелии от Иоанна мы находим подтверждения:

«И Я умоляю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины, которого мир не может принять, потому что не видит Его и не знает Его, а вы знаете Его, ибо Он с вами пребывает и в вас будет. Не оставляю вас сиротами, приду к вам. Ещё немного, и мир уже увидит Меня, а вы увидите Меня. Ибо Я живу и вы бедете жить. В тот день узнаете вы, что Я в Отце Моем, и вы во Мне и Я в вас» (14, 16-20).

«Утешитель же, Дух Святый, которого пошлёт Отец, во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам всё, что Я говорил вам» (14, 2).

«Когда же приидет Он, Дух истины, то наставит вас на всякую истину, ибо не от себя говорить будет, и будущее возвестит вам. Все, что имеет Отец, есть Мое, — потому Я сказал, что от Моего возьмет и возвестит вам» (16, 13–15).

Движущей силой земного творчества в мире есть Дух истины!

Он научает, возвещает и сохраняет постоянную связь с первоисточником всякого творчества. Творчество — это акт некоей соборности, абсолютного общения не только с Богом, но через Него и со всем миром.

Для более полного обоснования христианского взгляда на этот процесс неоходимо отметить два фактора: 1) мы должны проникнуть в Божественный замысел относительно конкретного предмета, явления, выявить в соответствии с Божественным замыслом «каким точно оно должно быть»; 2) установив некую норму и пределы, не бояться встретить на пути сплошные отклонения. Нужно знать, что в своём становлении должное неизбежно всё время искажается человеком, его греховной природой, и потому в реальном воплощении является нам в неком кривом зеркале.

Более того, — мы имеем идеальное воплощение подлинного Божественного творчества в деле Христа на земле. По замыслу Божиему в такой непосредственной зависимости воли человека от Божественного произволения должно было бы протекать не только творчество Иисуса (второго Адама), но творчество первого Адама.

До грехопадения первый Адам мог применить к себе все тексты, сказанные вторым Адамом. Это ясно видно из текстов, обращённых Христом к людям. Но поражает и параллельность с текстами, характеризующими Его связь с Отцом. Божественный замысел, отражённый и воплощённый в Богочеловеке, — есть подлинное и высшее творчество! Но при этом следует сплошная цепь отклонений, которые искажают Божественный замысел. Что тогда говорить о «человеке творце»?! Человек немощен и бледен, а его плоды творчества отмечены печатью искажений и ещё больших уклонений. Доходит это до степени столь неприемлемой, что можно уже говорить о творчестве «Злом». Исходя из наличия на земле «злого творчества», можно ли нам усомниться в происхождении начала Божественного творчества вообще?

Что же может скрываться под «злым творчеством»?

Часто под этим скрывается определение плохого или неудачного результата творческого замысла художника. При этом отрицается злой соблазн, который вполне возможен в творчестве. Если нет подлинного «чистого» творчества, то совершенно безразлично, что создаёт бездарный художник: рисует ли он барашков и волков или пишет стихи о добродетелях и пороках, для него не важно что строить — храм или кабак… Добродетельность намерений (а ведь каждый творец уверен, что он творит хорошо!) не делает бездарное произведение как-бы положительным. Здесь нет оправдания намерений, нет извинений творцу, ведь он искренен в своих мыслях и поступках… он при этом как бы совершенно слеп. Более того «он не ведает что творит», он не понимает, что творит плохо и даже может быть " по-злому«.

Отрицать «злое творчество» — невозможно. А потому отпадает гипотеза, определяющая «злое и лже-творчество». Можно ли искать другой, не Божественный источник для подобного явления? Вероятнее всего, нет, потому что такое предположение опровергается, во-первых, что это приводит к неприкрытому и самому вульгарному дуализму (т. е. существование наравне с божественной Силой Духа, некоей другой «силы», некоего источника в равной степени способного влиять на созидание = создание = творчество). И, во-вторых, как объяснить «промежуточную массу» творческих актов (не злого) а двусмысленного созидания. Есть путь другой: можно не считаться с ранее изложенными Евангельскими текстами и искать начало творчества вне Божественного источника (например, в вечных и странных объяснениях «высшей Природы»). Обычно подобные разговоры исходят от агностиков и атеистов, материалистический подход здесь и проявляется в определении «некоей силы Природы», дабы избежать слово Бог и Дух Святой, и тем самым отвергнуть атрибут Творца.

Где же можно найти факты существования злого творчества в Писании?

Вот пример: «Христос говорит Пилату: — Ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе это свыше» (19, 11).

На что дана свыше власть Пилату? На то, что уже всё предопределено Богом, а не Пилатом. На то, чтобы он мог отпустить Варраву и распять Христа? Получается на злое творение, на злое смертоубийственное дело? Но не исходит это от Пилата! А предопределено и задумано так Богом. Мы, грешные обыватели, можем считать, что этот замысел Божий был «злым», но на самом деле, он оказался великим. Потому как в результате Господь наш — Воскрес!

Вот ещё пример из Писания, говорящий как бы о «злом творении». Но опять же, для нас с вами оно было плохим, а на проверку, получился замечательный результат.

Это построение Вавилонской башни и смешение языков: «И сказали они: построим себе город и башню высотою до неба и сделаем себе имя прежде нежели разсеемся по лицу всей земли. И сошёл Господь посмотреть город и башню, которую построили сыны человеческие. И сказал Господь: вот один народ и один у всех язык. Сойдём же и смешаем там язык так, чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле, и они перестали строить город» (Бытие, 11, 4-9).

Заметим, что тут неожиданно употребляется множественное число «сойдем и смешаем». В Ветхом Завете это всегда означает явление всей Пресвятой Троицы. И смешение языков, насильственное (мы бы сказали «злое дело») было творческим деянием Всей Троицы. Именно она насильно их не только рассеяла и но и не позволила построить Вавилонскую Башню до конца.

Можно пофантазировать и вульгарно допустить, что если бы она была достроена, то был бы построен «некий коммунизм, с единым языком и единым укладом». Значит насильственное смешение языков стало из «злого деяния» великим «добрым творческим делом». Да, люди перестали понимать друг-друга, но каждый человек говоря на новом языке, смог проявить свою индивидуальность. Коллективизм единого мышления был «злым деянием», но исходящий из Божественного источника, тоже как бы «злой жест» Троицы по размежеванию людей, привёл к чудесным результатам!

Безусловно, что к действию «творческого зла» относится с нашей, людской точки зрения и персонаж Иуды. Ведь он создан для самого ужасного дела, предательство сотворённое Иудой, есть страшный злой умысел. Но как не подумать сразу о другом: не было бы Иудова предательства, не было бы и Страстей Господних, не было бы и Воскрешения! Вот где кроется двусмыслие и, конечно, наше ничтожество, человеческое непонимание замысла Творца, Божественное творчество, которое мы грешные, порой, можем понять как «зло», а на самом деле в нём заключено и наше спасение через страдания Господа.

Есть и иное в Писании рассказ не о разъединении людей, а о соединении — о «Даре языков»!

«И исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках. Как Дух им провещевал». (Деяния, 2, 2–4). Здесь есть проявление творческого единства и закрепляет его Бог.

Но и в первом и во втором случае смешение или дар языка совершается по Его воле Божией. И замысел как «злой» так и «добрый» это всё от Него исходящий, а не от какого то неизвестного источника. Он и только Он творит, только Он один ведает, что творит, а человек претворяет это творчество в иные формы, которые искажают и смысл и намерения Бога. Здесь можно сказать, что воспринимается Божественное творчество как «злое» или как «доброе» только в человеческом сознании и только человек его искажает. Если человек слеп, то он не видит картины Создателя, а если глух, то не слышит и Слова и музыки божественной. Всё зависит от того насколько «правильно» Божественный замысел преломляется в том или ином человеке. Воспринимающий может это видеть трояко:

1. Адекватно или едино с Творцом.

2. Положительный импульс Творца — у человека принят положительно без сомнений.

3. Отрицательный импульс — чаще всего воспринимается отрицательно, и не раздумывается «а вдруг это не так?», а потому здесь допустимо искажение со стороны человека.

Конечно, необходимо распознать и адекватность восприятия творческого воплощения.

Мы смотрим на Рублёвскую Троицу, и она на нас действует в своей полноте и чистоте. Она нас чётко зовёт туда, как и было задумано мастером иконописцем. Другое дело, что есть зрители, которые отвернутся от иконы и пойдут смотреть совсем другую живопись, то что принято называть «светской». Если даже не углубляться в тонкости, то «Вакх» Леонарда да Винчи может восприниматься во всём его двусмыслии и вызывать много различных эмоций. Как расценить их? Как соединить расщеплённые лучи замысла творческого воедино? Как правильно оценить отрицательные эмоции, а может и отбросить их?

И, наконец, есть люди, которые смотрят на икону (на Рублёвскую Троицу) и вполне сознательно искажают её смысл, придумывают ей злое назначение. Но для такого человека не нужны никакие теории, он всему будет придавать злое значение, а в злом и безобразном находить радость и цель. О таких людях можно сказать «что нечистое все нечисто».

Таковы мои выводы из сопоставления Евангельских текстов о творчестве «злом» и «положительном». Как бы человек не искажал открывающегося ему Божественного творческого акта и замысла, а другой выпрямлял этот Божественный луч, раскрывая смысл его подлинной светлой и доброй красоты, мы не в силах до конца осознать эту тайну.

Совсем недавно стало известно, о первых стихах Лизы Пиленко, будущей поэтессы Кузьминой-Караваевой (м. Марии). Более полный рассказ об этой находке приведён А. Н. Шустовым, на страницах газеты «Анапа» (7 мая 2004 г.).

Лариса Евгеньевна Габрилович со своей семьёй жила в начале прошлого века на Кавказе и вот что она вспоминает: «Это было в июле 1904 года на берегу Чёрного моря, близ Анапы. В этот день в местечке Дженете, во фруктовом саду, собралась вся семья Пиленко. Пригласили и нас, соседей. Отец Лизы, Юрий Дмитриевич Пиленко, был директором Никитского ботанического сада возле Ялты. Портрет деда (Лизы) в черкеске с газырями и орденами за храбрость при покорении Кавказа висел на стене. Родители наши часто вспоминали боевые годы, рассказывали о боях и подвигах. В разгар веселья появилась 14-летняя Лиза Пиленко. Мне запомнились её яркий румянец на щеках, небольшие косички, умные глаза и громкий задорный голос. Она уже тогда славилась умением слагать стихи. И на этот раз гости попросили, чтобы она их почитала. Кто-то заметил, что она слишком молода, чтобы знать жизнь и писать настоящие стихи. И неожиданно Лизочка тут же экспромтом ответила:

Когда мне говорят, что жизни я не знаю,
Когда мне говорят, что слишком молода,
Тому с улыбкой отвечаю,
Что человека ведь не делают года.
Как часто старец среброкудрый не знает жизни, как ребёнок.
А юноша, как будто старец мудрый,
Познал её инстинктом уж с пелёнок.

Экспромт нам очень понравился, мы записали его, хранили и часто читали тем, кто упрекал нас в молодости и незнании жизни. Нас тогда, да и гостей поразили оригинальный подход Лизы к явлениям жизни, смелость и самостоятельность. Вот такой решительной и твердой осталась она в моей памяти».

 

Со своими воспоминаниями о юности и встречах с Лизой Пиленко Лариса Евгеньевна выступала на одном из «Никитинских субботников» в Москве в 1964 г. Можно ли считать экспромт, приведённый по памяти уже очень пожилой женщиной, подлинным сочинением будущей поэтессы Кузьминой-Караваевой? Может быть это непроизвольная мистификация? Но, уж очень явно вписываются строки стихотворения в характер и «философию» будущей поэтессы. Действительно её саму «сделали человеком» не годы и не возраст. Совсем не случайно строки стихотворения — «юноша мудрый, как старец» очень близок «мудрому и знающему отроку Юрали» из повести Елизаветы Юрьевна Кузьминой-Караваевой, которая вышла из под её пера через десять лет, после этого первого экспромта.

К этому рассказу стоит добавить и неизвестное стихотворение поэтессы, которое было вкраплено в письмо к Александру Блоку. Оно было послано 26 июля 1916 году из того же Дженете: «После Вашего письма писала я стихи. Если Вы можете их читать, как часть письма, то прочтите; если же нет, то пропустите. Они выразили точно то, что я хотела Вам сказать:

Увидишь ты не на войне.
Не в бранном, пламенном восторге,
Как мчится в латах, на коне
Великомученик Георгий.

Ты будешь видеть смерти лик,
Сомкнёшь пред долгой ночью вежды;
И только в полночь громкий крик
тебя разбудит — зов надежды!

И белый всадник даст копьё,
Покажет, как идти к дракону;
И лишь желание твоё
Начнёт заутра оборону.

Пусть длится напряженья ад, —
Рассвет томительный и скудный.
Нет славного пути назад
Тому, кто зван для битвы чудной.

И знай мой царственный, не я
Тебе кую венец и латы:
Ты в древних книгах бытия
Отмечен, вольный и крылатый!

Смотреть в туманы — мой удел,
Вверяться тайнам бездорожья,
И под напором вражьих стрел
Твердить простое слово Божье.

И всадника ввести к тебе,
И повторить надежды зовы,
Чтоб был ты к утренней борьбе,
И в полночь, — мудрый и готовый.

Александр Блок был призван на военную службу и уехал на фронт в июле 1916 года. Он писал Елизавете Юрьевне: «На войне оказалось только скучно. О Георгии и Надежде, — скоро кончится их искание. Какой ад напряжения!» Блок всё больше разочаровывался и понимал бессмысленность войны. Его всё больше раздражали и затягивали с его слов «лошадиные, аэропланные, телефонные, кухонные и окопные интересы», надежды увидеть на войне героическую победу рушились с каждым днём. Елизавета Юрьевна в тот период была поглощена нахождением своего места в обществе, обременена душевными переживаниями и вопросами богословскими и религиозными, и потому сама пишет «как изнемог мой край, войной сметённый». А в книге «Руфь» вышедшей несколькими месяцами раньше (авторская надпись Блоку: 20.04.1914) есть целый цикл о войне и близкие к приведённому выше стихотворению образы:

На земле средь тревоги и бед
В новь и мглу ускакал безвозвратно
Разорвав удила, белый конь.

Е. Ю. Кузьмина-Караваева в 1914 году

Поэтесса страдала за Россию, была влюблена в поэта, и свято верила в высшую миссию Блока: «Если Вы позовёте, за Вами пойдут многие. Вы: всей России символ!» На письма Блока с фронта она откликалась немедленно, стараясь поддержать его, 20 июля 1916 года, она пишет: «О Георгии и о Надежде Вы пишите. Если бы Бог помог Вам родиться скорее он облегчил бы Вас». Она за него молилась и что называется «землю рыла», и готова была сделать невозможное для его душевного равновесия. 26 июля, не дождавшись ответа Блока, Елизавета Юрьевна опять обращается к нему: «Пишу Вам опять, потому что мне кажется, что теперь надо Вам писать так часто, как только возможно. Все эти дни мне так смутно; я не боюсь за Вас, а чувствую, что Вам тяжело и нудно». Вот в таком душевном состоянии и было написано ею стихотворение о «Великомученике Георгии», которое составляет единое целое с письмом. Безусловно, что оно было навеяно письмом самого Блока, в тот период их отношения были на переломе, близился их финал. Многолетняя и трудная борьба в душе молодой поэтессы и безнадёжное отчаяние Блока странным образом совпадали с грядущим трагическим событием. Рушился старая Россия и в «терновом венце революции» приближался роковой 1917 год.

Заканчивая этот маленький экскурс в историю неизвестных стихов поэтессы, хочется отметить, что в конце 1906 года, когда Лиза была только на подступах к поэзии и сочиняла экспромты для гостей, Блок записал на память две строки Бальмонта:

«Святой Георгий, убив дракона,
Взглянул печально вокруг себя».

(Полный текст А. Н. Шустова «Посвящено Блоку» опубликован в журнале «Байкал» 1980 г. № 5.)

«ЮРАЛИ» (повествование)

Акварель м. Марии «Юрали»

В 1915 году у Е. Ю. Кузьминой-Караваевой вышла в свет философская повесть «Юрали». Она написана в стиле ритмической прозы, стилизованной под Евангелия. Она разбита на отдельные главы и напоминает ветхозаветные апокрифы и тексты Нового Завета. Герой повести — молодой певец, сказочник, мудрый новый учитель. Он похож на христианского проповедника, его искания порой непоследовательны и даже противоречивы, но главное о чём хочет сказать нам Юрали, что необходимо в жизни полагаться на судьбу: «Каждого человека стережет судьба; и никто не может уйти от пути своего. С детства видит человек, что пути его от судьбы предназначены. Но начинается жизнь его зрелая, и о случае говорит он. Я же пришёл сказать вам: нет случая. Как зерно не случайно вырастает, как стебель не случайно выкидывает колос свой, так же не случайна дорога человека».

Поэтесса назвала своего героя Юрали. Первая часть имени усечённое «Юр» — сокращённое от Георгий ( Юрий), в память о любимом отце Елизаветы Юрьевны. А вторая часть — от мусульманского «Али» — мудрый, возвышенный.

Юрий, это славянская переделка имени Георгий и вошла в обиход в России достаточно поздно. В те далёкие годы, написания «Юрали» поэтесса ещё не знала, что у неё родится сын и она его назовёт тоже Юрием.

В произведении «Юрали» пятьдесят семь глав. Здесь мы приводим отдельные главы повести 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7. Это рассказ о начале пути мудрого юноши. Полный текст вышел в издательстве «Искусство» СПб в 2001г. в сборнике «Равнина русская».

I

Приближается моя смерть, и не хочу я, чтобы вместе со мной исчезли те слова учителя, которые я слышал.

Оглядываясь на долгий путь свой, вижу я, что многим, как и мне некогда, облегчат они дорогу, сделав зрение — ясным, сердце — бестрепетным, а руку -уверенной. Ибо, изнемогая на пути, встретил я Юрали и родился вторым рождением.

Вам, изнемогающие, пишу я и верю, что слова и жизнь его будут вам источником воды живой.

Ясен и безупречен мой вечер. Мирно гаснет заря. Сердце — свиток, исписанный рукой мудрого. Как плод созревший, отдаю я жизнь свою вечности. Дети мои, узнайте, что близится жатва.

И ещё узнайте, что здесь, среди нас, живущих и юных даже в старости, был тот, кто обречён. Обречённым назовёте вы Юрали, узнав слова его и деяния.

Память моя, видя в тумане настоящее, сохранила мне каждое его слово, дабы поведать о нём мог я.

II

Среди горных пастбищ рос Юрали. Крутые скалы делали эти пастбища почти недоступными. Только в самые жаркие месяцы, когда весенние потоки пересыхали, отвесная тропа могла вывести через несколько дней пути к селениям, находящимся в долинах.

Начиная ранней весной и кончая дождливыми осенними днями отец Юрали пас свои стада на зелёных лугах, перегоняя их всё выше и выше. Зимой с первым снегом скот запирался в низкие сараи; там же за перегородкой жил и Юрали с отцом.

Дни были так похожи один на другой, что казалось Юрали — всегда жил он в горах и вечно будет жить там.

Часто бродил младенец по лугам, собирая цветы и наблюдая птичьи стаи: к солнцу потянуться птицы, и знал он, что скоро белым снегом будут покрыты луга; и с весенним перелётом ждал он первой травы.

К полудню, когда отец задремлет, Юрали садился над обрывом и наблюдал, как внизу живут люди: пашут нивы, меряют пыльные дороги, собираются толпами у дверей низких домов своих.

Длинными же зимними вечерами просиживал Юрали у тлеющих поленьев напротив отца, слушая, как коровы за перегородкой мерно дышат и пережёвывают жвачку, а у окна бьётся и гудит ветер. И молчал младенец Юрали, мудрый неведением своим.

III

Однажды пропала из стада корова. Отец послал Юрали отыскать её между скалами. С полдня вышел он. Долго виднелись с вершин пастбище, и тихо бредущее стадо, и отец с длинным бичом в руках. Но за последним поворотом скалы окружили его тесно; и уже склоняющееся солнце косыми лучами позлащало жёлтые зубцы. Юрали вглядывался в тропинку, ища следов копыт.

Наступила ночь. Бесстрашно брёл Юрали, не узнавая скал и еле различая дорогу при слабом блеске звёзд.

Уже и предутренним холодом потянуло и вновь зазолотились вершины скал. Крутой тропой спустился он, ведомый следами копыт, к ручью.

Еле различил в утреннем сумраке на берегу остов коровы, обглоданный хищниками. Надо было поворачивать; но скалы были так похожи одна на другую, что не знал Юрали, откуда пришёл он. Наугад начал он карабкаться вверх. Но куда ни поворачивал он, нигде не было видно следов копыт, которые привели его к ручью. Долгие часы бродил он, то спускался, то вновь карабкался по крутым уступам; а скалы всё теснее окружали его, и казалось, конца им нет.

Не боялся ребёнок! Тайное знание осенило его: куда бы ни привели шаги, — везде будет его родина ждать. Родина ещё неведомая! То же солнце будет освещать путь его, то же небо ласково раскинется над ним, те же звёзды тихо запылают ночью. Извечная родина, ласковая колыбель лелеет усталого от пути Юрали; тихая мать нежит ноги его; мать земля зелёная. И к восходу или закату, в страну ночи или в страну солнца поведёт его дорога — везде он желанный сын мудрой земли, везде он любимый брат зверям и злакам земным.

IV

Поздним вечером на следующий день вернулся Юрали, к стадам своим; случайно вывели шаги его к родному пастбищу.

Дремали коровы, отец тихо сидел у потухающего костра; и Юрали, уже отрок Юрали, рассказал ему, как скитался он между скалами, как узнало сердце, что везде родина любимая ждёт его. И впервые стал говорить ему отец, как равный равному, ибо в одиночестве своём двухдневном стал Юрали отроком мудрым и знающим.

«Юным принадлежит Земля, тихая Мать их; глаза отроков видят невидимое, и уши слышат неслышимое. И только тот, кто однажды услышал слово Мира сего и запомнил его, только тот становится глухим, и не трогает его ласка родимой.

Милый отрок мой, Юрали тихий, о себе хочу поведать я. Некогда и я, как ты теперь, юный и не ведающий, жил с отцом среди зелёных пастбищ. Сердце моё не знало ни радости, ни горя; сердце моё ведало, что после ночи будет восход солнца, что зима предшествует весне; уши мои слышали рост трав; и голосом своим мог я призывать птиц и зверей земных. Но кончилось моё отрочество: к селениям в долины вывел меня отец и ушёл от меня. Долгие годы жил я между людьми, питался их пищей, слушал их слова; из селений пришёл я к городу и узнал тайну его.

Там впервые встретился я с матерью твоею, Юрали и полюбил её. И поразила любовь зрение моё и слух мой: только в ней видел я жизнь любимую, в её голосе слышал я пение птиц; когда же она, оставив мне тебя, ушла, показалось мне, что смертельно ранена душа моя, что солнце больше не будет меня веселить, что птицы немы и трава не зелена. Несла она тайну города! Влила в меня яд, которым отравлены люди, слепые и лишённые слуха».

После этих слов просил Юрали отца, чтоб он открыл ему тайну иных жизней, тайну, убивающую людей. Но с улыбкой возразил отец ему: «Не спрашивай, ласковый; ещё долги годы твоего неведенья. Но знай, что настанет час, когда и ты поймёшь тайну тех, кто живёт в долинах. Знай также, что вернулся я на родные пастбища уже дряхлым.

И хотел вопросить ручьи, но не поняли они вопроса моего;

И хотел голосом тихим призвать к себе птичьи стаи, но с громким щебетаньем мимо пролетали птицы.

И показалось мне, что умер мир!

Мёртвая лежала земля, мёртвые шелестели травы.

Так стал я старцем, Юрали.

Каждый день с восходом солнца просыпаюсь я, надеясь, что вновь будут меня радостно приветствовать братья. Но молчаливо лежит земля. Так тянулись годы. И я чужой всему, что меня окружало, знал только одну радость: твою молодость, Юрали. Твою юную мудрость». И замолк старик. Юрали же начал ему рассказывать о тех тайнах, которые поведали ему травы и звери, скалы и звёзды. И с грустной улыбкой слушал старик слова далёкой, утерянной родины.

Снова потянулись весенние дни; снова бродил Юрали радостный и тихий, по родимым лугам, снова ласковые речи шептало ему солнце, и сказки рассказывали пёстрые цветы, и весенние песни пели птицы. Только по вечерам, сидя у костра, возвращался Юрали к расспросам о иной жизни, о любви, о старости, о времени, о смерти. И много думал он над ответами отца, и говорил ему так: «Если люди долин не знают и не слышат Родину свою, то к ним хочу отец. Им хочу рассказать тайну живую, научить их тому, что знаю сам». Но просил отец ещё подождать Юрали, потому что придёт его время — ВРЕМЯ ПЕРВОЙ СМЕРТИ!

Юрали же не верил, что может душа его умереть, и хотел идти к людям, чтобы воскресить их.

V

В тот год была сильная засуха. Весенние потоки пересохли раньше чем когда-либо; русла горных ручьёв, прежде бушующих, были покрыты пылью. Небольшие речки, ворочавшие камни, пересохли так, что их можно было перейти вброд. После долгих лет горные пастбища стали доступны людям. В течение нескольких летних месяцев вдоль по пересохшим руслам, как по тропе, можно было пройти, минуя отвесные, всегда неприступные скалы.

Однажды в жаркий полдень приблизились из-за уступа к стадам несколько путников. Впереди шли два старика, а за ними утомлённые женщины, некоторые с детьми на руках. Отроки, девушки и дети постарше теснились дальше, удивлённо взирая на Юралиного отца, на мирное стадо и на Юрали, тихо наигрывающего на сопелке птичьи песни.

Отец Юрали встал к ним с приветом.

О приюте пришли просить они. Неожиданный набег соседних племён разрушил их селения. Все мужчины способные держать оружие — сейчас в бою; а они — слабые — решили искать спасение в бегстве. Несколько дней шли они и уже изнемогают от усталости.

Пастух предложил им пищу, а Юрали с любопытством наблюдал и слушал пришельцев. Он не мог понять, отчего женщины плакали, рассуждая о войне. Чуждыми казались мудрому отроку слова их, и думал он, что говорят они о тайне иной жизни.

Уже несколько дней люди долин жили на пастбище. Юрали рассказывал своим сверстникам сказки, которые он узнал в своём одиночестве. Затевал с ними игры, водил их по зелёному лугу, называя странными именами цветы и кликая птиц.

Дети сначала с любопытством слушали непонятного им отрока и хотели научиться у него умению распознавать травы и кликать птичьи стаи. Потом постепенно стали привыкать к нему и полюбили его даже, чуя в нём непонятную им силу и мудрость.

И в свою очередь, говорили они ему непонятные слова: мальчики мечтали о том, как они вырастут и станут воинами! Играли в игры, где одна сторона шла на другую, и на все вопросы Юрали не могли объяснить они, отчего в словах и в их играх лежит печать СМЕРТИ.

И тогда казалось ему, что они уже знают тайну, что они уже испытали то, что отец его назвал ПЕРВЫМ УМИРАНИЕМ.

Юрали любил их, но был среди них одиноким и чужим.

VI

Среди детей были две девочки: одна — горбунья, а другая — ласковая и злая; маленькой змейкой казалась она Юрали. Они особенно привязались к нему.

Горбунья впервые видела, что уродство её не пугает, что Юрали так же ласков с ней, как и с другими детьми.

Часто говорила ему так: «Ты как солнце Юрали; солнце светит и добрым и злым, прекрасным и калекам. Ты на меня смотришь так же ласково, как и на других, ты не боишься моего уродства. Это потому, что ты мудр и ясен, Юрали. Только тот боится уродства, кто сам уродлив. Мой прекрасный, тихий Юрали, я люблю тебя».

И нежно гладила горбунья его руки и заглядывала ему в лаза. Тогда Юрали говорил ей, что тоже любит её, что сестра она ему желанная, что зелёная земля — извечная мать их. И учил он её понимать птичьи голоса и ласкать стебли, говоря, что каждый злак земной тоже, как и он, Юрали, — брат её.

И потом удивлённо замечал Юрали: «Только многих слов твоих не могу понять я. Разве не все знают, что и ты, горбунья, единая из светлых детей нашей матери?»

И после этих слов великая радость посещала девочку, потому что впервые чувствовала она, что и для неё, как и для других, светит солнце и пахнут цветы, что так же нежно и ей поют птицы, что в сердце Юрали равна она травам и зверям, звёздам и людям — всем братьям любимым его.

Юрали с улыбкой внимал радости её, а в сердце его была пустота, потому что впервые узнал он жалость. И новым неведомым чувством казалось ему нежность к горбунье: иначе любил он других детей своей Матери Земли.

VII

Другая девочка рассказывала ему о городе, о матери своей, и тогда казалось Юрали, что о страшном сне слышит он.

«Я могла бы быть такой же ясной, как ты, — говорила она. — Но люди сделали меня старой и мёртвой. Когда я была совсем ещё маленькой, приходили они к моей матери, и говорили ей ласковые слова, и нежно обнимали её, и давали ей денег. Я думала долго, что они любят нас, и знала, что после нескольких дней голода придёт кто-нибудь и будет у нас хлеб. Часто смеялись они и гладили меня по голове. Мать к приходу их одевала лучшие одежды и становилась красивой и молодой. И долго, засыпая, слышала я рядом смех и веселье.

Иногда к матери приходили подруги, и тогда эти ласковые люди и им давали денег, угощали сладкими винами. Ко всем всегда одинаково нежные, они любили всех. Как солнце, Юрали, светили они и добрым и злым, прекрасным и калекам».

И при этих словах девочка хохотала и злилась.

«Потом я узнала, что мать и её подруги продают себя им; что они никого не любят, потому что любят всех! Что ласковые люди не пустили бы мать на пороги домов своих. Что твердя слова любви, они презирают. Что за стенами нашего дома они забывают нас.

О, Юрали, Юрали, ты улыбающийся всем! Ты воистину подобен солнцу, греющему и добрых и злых. И ты подобен тем, кто приходил к моей матери и говорил слова любви, никого не любя. Разве ты не видишь, неразумный и не ведающий Юрали, что нам всем ты нужен безраздельно? Если ты хочешь улыбаться мне, то не смей улыбаться другим. Если же другие увидят твою улыбку, то бей, мучь, не замечай меня, — только смотри ласково, потому что не верю я, что в твоём сердце есть любовь.

Я не хочу быть равной птицам и цветам для тебя!
Я хочу быть солнцем твоим,
Дыханием твоим — всем, что ты видишь и слышишь.
Ты слеп и глух, ты не мудр, Юрали!»

И казалось тогда Юрали, что он не видит и не слышит. Что он как маленький зверь.

Тогда он обнимал нежно подругу свою, и сердце его наполнялось мучительной любовью. Немудрые, простые слова говорил он ей, и на душе её становилось тихо и радостно.

«Будь моим, только моим, Юрали. Никто в мире не знает таких слов, как ты. Никто не умеет так ласково заглянуть в глаза. Я знаю, Юрали, что не встречу любви большей, чем твоя любовь».

А у Юрали на душе становилось вновь ясно и холодно. Подходили другие дети, и он забывал о той, которая только что переполняла его любовью.

Несколько раз было так. Девочка мучилась, глядя на Юрали, как он улыбался другим. Мучилась, когда он, задумчивый, уходил в скалы, не замечая никого. И любовь сменилась в её сердце ненавистью!

«Никогда не подходи ни к кому слишком близко, Юрали, — говорила она. — Ибо никто не может подойти ближе тебя, и никто не будет потом дальше, чем ты».

 

Знаменитая монахиня-мученица мать Мария Скобцова за несколько недель до гибели в немецком концлагере Равенсбрюк в 1945 г. стала вышивать очень необычную икону — Божию Матерь, обнимающую Младенца Христа, уже распятого на кресте. Она и раньше делала вышивки, которые обменивала на хлеб или дарила. Теперь же, как ни просили соузницы у матушки эту икону, когда она будет закончена, она никому не хотела ее отдавать. «Вернемся в Париж, — говорила она, — я ее даром отдам, подарю, но не здесь. Если я успею ее закончить, она мне поможет выйти живой отсюда, а не успею — значит, умру». Она не успела ее закончить, вспоминает ее подруга Е. А. Новикова, так как вскоре занемогла и лежала неподвижно целыми днями.

А 30 марта 1945 г. мать Мария была «отобрана» и увезена в газовую камеру, где и погибла. Как известно, палачи отбирали у своих жертв всё, с матери Марии сорвали очки — в газовую камеру несчастные вступали голыми.

В первых числах апреля лагерь был освобожден советской армией. Что же стало с вышивкой? Неужели и она пропала бесследно? А что, если мать Мария все-таки успела ее кому-то вручить?

Хочется вкратце рассказать об истории ее возникновения и о ее дальнейшей судьбе.

В 1931 г., за год до пострига, будущая мать Мария во время очередной миссионерской поездки по русскому рассеянию Франции посетила Тулузу и зашла в Католический институт, где строилась церковь. Ее внимание привлекла огромная — 90 кв. метров — фреска художника Марселя Ленуара, о которой велись горячие споры. Она изображает «Божию Матерь во славе».

Что же смутило жителей Тулузы, большая часть которых позировала Ленуару? Пресвятая Дева держит в руках не сидящего Младенца, а распластанно-го, с простертыми ручонками, не благословляющими, а с открытыми ладонями. За телом Младенца, исполненным в очень бледных, мертвых тонах, еле-еле на-чертана вертикальная перекладина креста.

Фреска настолько заинтересовала мать Марию, что она тотчас написала стихотворение-памятку «Марсель Ленуар», чтобы одновременно запомнить ее композицию и богословски осмыслить ее замысел.

Дева-Мария сидит в высоком кресле,
У нее в руках распластан Тот,
Тень Кого, как крестный символ зыбкий.

…..

Что теперь апостолам родней?
Твой ли крест иль меч двоякоострый?

Итак, в 1931 г. происходит интересная встреча между французским худож-ником, ищущим нового выражения Боговоплощения, связанного с идеей «Агнца, закланного до сотворения мира», и русской художницей и поэтессой, для которой так знаменателен тот факт, что Дева Мария, говоря Архангелу Гавриилу свое fiat, одновременно принимает радость материнства и горе «двоякоострого меча». Она знает, что младенец принесет себя в жертву.

Проходят 14 лет, и мать Мария повторяет графически и жизненно тот же fiat: Божья Матерь обнимает само страдание во искупление грехов, раба Божья Мария отдает свою жизнь за гонимый народ Израиля, совершая предельно-жертвенное «Подражание Божией Матери».

Но вернемся к вышивке. К счастью, мы знаем, как она выглядит. Спасшаяся Новикова описала ее, и художница С. А. Раевская-Оцуп под руководством сестры Иоанны Рейтлингер, хорошо знавшей стиль икон матери Марии, написала икону по мотивам вышивки.

Эта икона сегодня находится в монастыре Знаменской иконы Божией Мате-ри в Марсена, в горах Центрального Массива. Монахини этого прекрасного скита чтут ее как святыню. Им удалось отреставрировать и другие вышивки и иконы матери Марии.

А что если настоящая вышивка еще существует и кто-нибудь ее сохранил, даже не подозревая о ее духовной ценности? Ведь это не просто вышитый, пусть даже не оконченный, кусок материала, а святыня, окрашенная кровью мученицы.

Кто знает, может быть, кто-нибудь в Польше, в Германии, в России видел столь необычную икону и откликнется. И тогда она будет возложена на аналой, где мы сможем к ней приложиться.

Настоящая работа является только частью исследования о м. Марии, которое автор готовит для будущей публикации, при поддержке СПб Высшей Религиозной Философской Школы.

В 1939-1940 гг. м. Мария создала великолепную по исполнению и грандиозную по величине вышивку «Житие Царя Давида» (ее длина 5 м 20 см и ширина 78 сантиметров), и она представляет восемь эпизодов из жизни Царя Давида с центральным изображением самого Псалмопевца и Царя. В настоящее время вышивка хранится в монастыре Св. Иоанна Крестителя, основанном архимандритом Софронием (Сахаровым) в Эссексе (Англия), где мне довелось ее видеть.

 

 

 

По свидетельству мамы м. Марии (Софии Борисовны Пиленко), толчком к появлению этой вышивки послужило следующее: Юра, сын м. Марии, студент Сорбонны, изучавший историю искусств, «принес как-то м. Марии альбом с рисунками знаменитых вышивок королевы Матильды, историю войны Англии с Францией. М. Марии понравился этот старинный стиль… и она сейчас же решила в этом стиле вышить жизнь царя Давида» (сообщение Т. Емельяновой «Истина и Жизнь» N 9, 1998).

Каков бы ни был повод к появлению этой работы, очевидно, личность и житие Царя Давида были для матери Марии тесно связаны с еврейской темой, ведь и сама работа была начата в период гонений на евреев. В то же время, ее содержание этим далеко не исчерпывается.

Интересно, что личности Царя Давида посвящены яркие страницы у Вл. Соловьева и в его статье «Новозаветный Израиль», и в «Истории и будущности теократии». Но если для Вл. Соловьева, сильно повлиявшего на русских религиозных философов, с которыми была связана м. Мария, еврейская теократия, осуществленная при Царе Давиде, является прообразом вселенской теократии, которую он надеялся увидеть на земле, то для матери Марии — Царь Давид был в первую очередь образцом человека, посвященного Богу, прославившего Бога всеми видами своего служения, всей своей судьбою, не говоря уже о его роли в качестве праотца Христа. Нет нужды говорить, что для поэта м. Марии псалмопевец Давид, кроме того, был своего рода архетипом поэта-пророка.

Как и большинство художественных произведений м. Марии, эта вышивка требует толкования.

В первую очередь, конечно, следует найти те места Ветхого Завета, которым соответствуют эпизоды, изображенные на вышивке. Но этим дело не исчерпывается.

Те или иные события Ветхого Завета в церковной традиции очень часто толкуются в свете Евангелия, и именно такое толкование считается наиболее правильным. Нельзя утверждать определенно, что м. Мария имела в виду такое освящение Ветхого Завета и жизни Царя Давида в свете Евангелия, но с другой стороны, я полагаю, что ее произведение не сводится к иллюстрации Ветхого Завета и может быть по-настоящему понято лишь в Евангельской перспективе.

В самом деле, восемь эпизодов, представленные на вышивке м. Марии, в большой степени соответствуют Восьми Заповедям Блаженства из Нагорной проповеди Христа (см. Мф. 5. 3-10). Это особенно видно по четвертому и пятому эпизоду. На одном Давид, несправедливо гонимый Саулом, вкушает хлеба предложения (см. 1 Цар. 21. 4-6), на другом показывает Саулу отрезанный кусок от его плаща (когда Саул заходит в пещеру по нужде, Давид отрезает этот кусок, но самого его не убивает), хотя мог бы (см. 1 Цар. 24. 1-7) В Заповедях Блаженства это соответствует 4-й и 5-й заповеди: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся», и «блаженны милостивые, ибо они помилованы будут». В частности, милость, о которой идет речь в заповеди (как мы видим на примере Давида), должна оказываться не только слабому, но и по отношению к «врагу».

При этом интересно не только указать на это соответствие, но и показать, как Заповеди Блаженства могут быть истолкованы, исходя из вышивки м. Марии.

Что касается Первого эпизода — изображения помазания меньшего сына Иессея пастуха Давида на царство (см. 1 Цар.16.12), то он соответствует заповеди: «блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное»; причем оказывается, что эта заповедь может пониматься в связи с избранием и принятием миссии, возложенной на человека Богом, «нищета духа», в этом смысле есть всецелая отдача себя воле Божией, явление которой по отношению к человеку и есть «помазание на Царство».

Второй эпизод Жития изображает Давида играющим перед одержимым злым духом Саулом (от которого отступил Дух Господень), при игре Давида злой дух отступал от Саула (он на время находил утоление свой муки богооставленностью) (см. 1 Цар. 16. 14-23). Вторая Заповедь Блаженства: («блаженны плачущие, ибо они утешатся») вроде не имеет к этому отношения, но ведь, с другой стороны, Давид доставляет Саулу если и не то утешение, о котором говорится в Нагорной проповеди, то хотя бы утоление его муки. Так что «тень» соответствия есть. К тому же ведь в центре этого эпизода не Саул, а Давид, Давид (уже помазанный на царство) не стремится отобрать его у Саула, в отношении мучающегося Саула Давидом движет искреннее сострадание, его игра это своего рода плач по Саулу. Очевидно, так"плачущий" Давид и получает «утешение» Духом Святым, исполняясь которым, он приносит утешение и Саулу.

Здесь соответствие тоже очевидно, как и в Третьем эпизоде -победы Давида над Голиафом (см. 1 Цар. 17), соответствующей Третьей Заповеди: «блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». Кротость, при этом понимается вовсе не как пассивность в отношении зла и некая приниженность, но как всецелая отдача себя делу Божию и надежда только на Бога, а не на «доспехи и оружие Сауловы» (земную власть и силу), такую интерпретацию мы находим и у Вл. Соловьева в «Истории и будущности теократии», и в статьях и стихах самой м. Марии (ср. «Какой Давид сегодня отсечет/ у Голиафа голову, сначала /Державных лат отбросивши почет» — поэма «Духов День»). Кротость это не пассивность, а победа над гордыней (Голиафом), победа, которая позволяет Давиду «наследовать землю», став царем Израиля, прообразом «иудейского Царя» Христа, победившего гордыню Сатаны на Кресте и унаследовавшего всю землю, все языки.

Интерпретировать в контексте вышивки можно и Четвертую Заповедь Блаженства. Страдающий от земной несправедливости, гонимый Саулом Давид, находит правду небесную — он получает от священника Ахимелеха хлебы предложения — прообраз причастия, что является проявлением по отношению к Давиду любви со стороны священника, ради человека нарушившего установленные правила (ибо хлеба предложения предназначались только для священников). В Евангелии, как известно, этот эпизод служит Христу иллюстрацией того, что ради любви могут быть нарушены религиозные установления (см. Мк. 2.26). Мать Мария не раз в своих статьях также подчеркивала абсолютные приоритет любви по сравнению со всеми церковными правилами. То чем насыщается, гонимый человеческой нелюбовью Давид, — это, собственно говоря, — любовь! Хлебы предложения являются для него материальным выражением любви, это и есть та правда, которой он насыщается. Как известно, Ахимелех поплатился кровью за любовь, оказанную Давиду, то есть она в буквальном смысле оказалась жертвенной (см. 1. Цар. 22. 16).

Шестой эпизод изображает Давида, скачущего от радости перед ковчегом Завета и его жену Мелхолу, которая не смогла вынести, что он «обнажился» перед служанками и рабами (см. 2 Цар. 6.16-23). Лицемерие Мелхолы, неспособной на чистую радость, здесь противопоставляется юродству, простоте и чистоте Давида, пляшущего пред Господом, что по-своему может быть соотнесено с 6-й заповедью: «блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».

При этом Боговидение оказывается неразрывно связанным с незнающей стыда радостью, изливающейся на окружающих, своего рода юродством, о котором не раз писала м. Мария. Кроме того, поскольку Божиим ковчегом в церковной традиции именуют Деву Марию (Дщерь Давидову, как Ее в «Духовом Дне» величает и м. Мария), то радостное «скакание» Давида перед ковчегом, очевидно, может быть понято как прозрение Боговоплощения. При этом Мелхола, посмеявшаяся над мужем, оказалась исключена из предков Иисуса Христа, была наказана бесплодием.

Менее очевидны другие соответствия, но все же попробуем их провести.

Наконец седьмой эпизод Жития изображает Давида, который смотрит на Вирсавию (см. 2 Цар. 11.2). Но само «купание Вирсавии» весьма необычно. Вирсавия предстает у м. Марии не обнаженной, а одетой (причем по бедной одежде — блузке и юбке — она напоминает скорее бедную русскую эмигрантку). Она моет голову в каком-то тазу, поставленном на табурет. На вышивке изображен момент, когда с опущенной над тазом головы по пучку ниспадающих волос стекает вода.

Какое отношение этот эпизод имеет к седьмой заповеди? Заповедь звучит так: «блаженны миротворцы, ибо они сыновьями Божиими нарекутся» — ответить на этот вопрос трудно.

С другой стороны, следует иметь в виду, что миротворчество в православной традиции всегда понималось в первую очередь духовно: нельзя, прежде не примирившись с Богом, быть истинным миротворцем. Примирение же с Богом соотвествует таинству крещения.

Окунание головы в воду в этом смысле может пониматься как образ отказа от своего «Я» в пользу Христа, являющимся нашим подлинным Главою. Тот же смысл имеет и слезное покаяние, по слову Отцов -«второе крещение». Кроме того, важен сам факт, что Красота у матери Марии является в своем смиренном виде, когда волосы — символ красоты — не распущены, а собраны в единый пучок «святой» водой. В отношении так «купающейся» Вирсавии Давид выступает уже не как охваченный вожделением, а как свидетель Божественного таинства. Если же вспомнить теперь историю Давида и Вирсавии, то в контексте Библии и церковной традиции существо этой истории, ее «тело» — в принесении Давидом покаяния (50-й псалом, образец примирения человека с Богом). Купание Вирсавии у м. Марии, я думаю, в свернутом виде и дает представление одновременно и о самом «купании», и о примирении человека с Богом.

Интересно, что седьмой эпизод идет сразу вслед за шестым — «скакания» Давида перед ковчегом. При этом мужской и женский «персонажи» меняются местами: в шестом Мелхола смотрит свысока на Давида, а в седьмом — Давид смотрит сверху на Вирсавию. Изображенная в смиренном преклонении головы Вирсавия, собственно, и становится той, кто вместо Мелхолы даст Давиду потомство, от которого по плоти произойдет Христос. Именно через Вирсавию «праотец» Давид станет во Христе «сыном Божиим». То есть то сыновство, о котором говорится в Заповеди: «блаженны миротворцы, ибо они сыновьями Божиими нарекутся», — даруется Давиду во Христе через Вирсавию и принесённое покаяние.

В свернутом виде эта тайна, кажется, и присутсвует у матери Марии. При этом само рождение Христа Дщерью Давидовой, безусловно является вершиной примирения людей с Богом, когда в Рождестве был возвещен «на земле мир и в человецех благоволение».

Последний, Восьмой эпизод, изображает Давида на смертном одре, непосредственно перед этим он завещал потомкам праведно править в страхе Божием и поверил им последние тайны о завете Бога с домом Давидовым (см. 2 Цар. 23. 5-6); восьмая же заповедь блаженства: «блаженны изгнанные за правду (буквально «праведность»), ибо их есть Царство Небесное». На первый взгляд соответствия мало. Если же взглянуть поглубже, то саму смерть можно понять как «изгнание» духа человека из неспособной его нести ветхой плоти. Царь Давид, пророчествующий Духом Святым о вечности завета Бога с его домом, в конце своей праведной жизни, оказывается «помазанным» Св. Духом уже непосредственно от Бога, а не через пророка Самуила как в первом эпизоде жития. Так Давид на смертном одре вновь является как помазанник, но уже не на земное царство — тень Царствия Небесного, — которое он покидает, а на Царствие Небесное, безусловно, связанное для м. Марии с рождением Христа — Сына Давидова.

Царь Давид, умирая как Царь земной, спасается в имеющем родиться Христе, о чем на вышивке свидетельствуют сложенные на крест на груди руки. То, что Царь Давид в момент кончины уже чужд этому миру («изгнан» из него), видно на вышивке и по контрасту между спокойствием Давида на смертном одре и горем, тревогой, смутой и внутренней враждой, которую отображают, окружающие его.

Теперь следует сказать и о центральном образе вышивки — изображении самого Псалмопевца, Царя и Пророка Давида, держащего в руках Псалтирь и облеченного в царские одежды. Это Давид во славе, прославленный во Христе Его праотец, удостоенный Царствия Небесного. Вспомним заключительные слова Заповедей Блаженства: «радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах» (Мф. 5. 12).

Итак, в основном соответствие эпизодов вышивки матери Марии Восьми Заповедям Блаженства можно считать доказанным.

Тем не менее, характер этого соответствия не механический. Мы не можем даже утверждать, что он сознательный. Скорее всего, здесь имел место тот род вдохновения, который, укореняя произведение искусства в парадигме христианской культуры, делает сам акт творчества свободным выявлением неких божественных тайн. С другой стороны, произведение матери Марии может помочь нам постичь глубины евангельского учения, имеющего самостоятельную духовную ценность.

В 1929 г., будучи уже в эмиграции, Елизавета Юрьевна издала три книжки о Достоевском, Хомякове и Соловьеве. Последняя называлась «Миросозерцанье Владимира Соловьева» (это название повторяет название книги кн. Е. Трубецкого (3). А в 1936 г., после смерти своей старшей дочери Гайяны, м. Мария написала: «Не укрыться в миросозерцанье» (4). Эта смерть, как и смерть в 1926 г. ее младшей дочери Анастасии, и была, вероятно, для м. Марии той катастрофой, о которой она пишет в статье 1937 г. Так что полагать, что м. Мария в своем монашестве в миру, как и в своем мировоззрении в целом, следовала Вл. Соловьеву, нам кажется, нельзя. Отношение к наследию Вл. Соловьева, как и других русских мыслителей, у м. Марии было творческим. Самым главным вопросом русской философии у м. Марии, особенно в ее зрелых статьях, была Вторая Заповедь и она получила у неё новую, евангельскую, формулировку: «Можно смело сказать, что главная тема русской мысли XIX века была о второй заповеди, догматических, нравственных, философских, социальных и любых других аспектах ее» (м. Мария).

Без этой заповеди, согласно м. Марии, невозможно говорить о хомяковской идее «соборности», без этой любви «не было бы смысла в учении Соловьева о Богочеловечестве, потому что оно становится единым и органичным, подлинным Телом Христовым, лишь соединенное и оживотворённое потоком братской любви, объединяющей всех у единой Чаши и причащающей всех единой Божественной Любви» (5). В центре жизни и деятельности м. Марии было то, что сама она назвала «мистикой человекообщения», являющейся выражением евангельской любви. Постараемся показать, как эта тема связана с ключевой для русской философии темой Софии и с той экзистенциальной проблематикой, с которой м. Мария столкнулась в своей жизни. В первую очередь, здесь необходимо вспомнить ее встречи с А. Блоком.

Александр Блок, 1914 г.

Общение с А. Блоком было важным фактором в биографии будущей м. Марии. Вопросы, на которые отвечала всю жизнь м. Мария, мы полагаем, во многом сформировались в ее общении с Блоком. Согласно ее собственному свидетельству, Блок в те годы для нее был «символ всей нашей жизни, даже всей России символ» (6). Он это дитя России, самый похожий на свою мать сын! Россия умирала, и Блок, будучи великим поэтом, был, согласно м. Марии, средоточием всего безумия, всей боли своей Родины. Сама же м. Мария (тогда Е. Кузьмина-Караваева) готова была «свободно отдать свою душу» (7) на защиту Блока.

Защитить Блока, значило защитить и его, и Россию. Это была задача на всю жизнь. Тот факт, что она написала свои воспоминания о Блоке в 1936 г., уже будучи монахиней, показывает, что м. Мария всегда помнила его.

Что касается самого Блока, то он испытал сильное влияние Вл. Соловьева, который был «духовным отцом» и русской религиозной философии, и поэзии символистов (8). Мысль Соловьева и основные темы поэзии Блока оставались важными для м. Марии на протяжении всей ее жизни.

От А. Блока и Вл. Соловьева, очевидно, пришли к м. Марии два главных символа ее поэтики и богословской мысли — меч и крест.

В своей итоговой поэме «Духов День» (1942 г.) м. Мария пишет: «Начало мира, — это меч и крест» (9). Оба символа встречаются и в ключевом для нее месте в ее статье «О подражании Богоматери» (1939): «Крест вольно — значит, активно — подъемлется Сыном Человеческим. Меч же наносит удар, рассекает душу, которая принимает его… Крест Сына Человеческого, вольно принятый, становится обоюдоострым мечом, пронзающим душу Матери, не потому, что Она вольно его избирает, а потому, что Она не может не страдать страданиями Сына» (10). Важно отметить, что оба эти символа — креста и меча — встречаются в стихотворении Блока «Снежная Дева», датированном 17 октября 1907 г. (11). Лиза Пиленко (будущая м. Мария) встретила Блока впервые в начале 1908 г., ясно, что все, связанное с этим периодом жизни Блока, должно было иметь для нее особое значение.

Героиня стихотворения Блока родом из Египта («все снится ей родной Египет»). Теперь же она живет в северном городе, там, где живет и автор стиха. Чтобы понять этот образ, необходимо вспомнить поэму Вл. Соловьева «Три свидания».

Эта знаменитая поэма посвящена трем свиданиям Вл. Соловьева с «Софией», как он ее сам понимал (12). Последнее свидание было в Египте, куда позвала философа «София». Героиня стихотворения Блока должна восприниматься именно в этом контексте. Несомненно, была реальная женщина, вдохновившая поэта на этот стих. Тем не менее, согласно учению Вл. Соловьева, реальная, земная женщина — лишь путь реализации нашей любви к Софии (13).

Мы еще вернемся к софиологии, здесь же скажем, что, как видно из стихотворения, его лирический герой страдает, поскольку его возлюбленная «холодна». Он сам изображает себя рыцарем: «…я в стальной кольчуге, а на кольчуге — строгий крест» (14). Крест здесь, похоже, символизирует воздержание. Согласно Вл. Соловьеву, к Софии может привести только платоническая любовь. Рыцарь принимается «египтянкой», она становится для него источником вдохновения, открывает ему свои тайны. Тем не менее, он страдает, поскольку его возлюбленная — Снежная Дева, и она никогда не возьмет меч, чтобы дать выход страсти:

Но сердце Снежной Девы немо
И никогда не примет меч,
Чтобы ремень стального шлема
Рукою страстною рассечь (15).

Что же касается рыцаря Снежной Девы, то он «в священном трепете» хранит «мечту торжественных объятий».
Таков, вкратце «сюжет» стихотворения. Возможно, Крест и Меч — основные символы богословия м. Марии — так много значили для нее, поскольку она встретила их в этом стихотворении. Впрочем, уже в одном из последних стихов Вл. Соловьева «Дракон (Зигфриду)» мы читаем:

Полно любовью Божье лоно,
Оно зовет нас всех равно…
Но перед пастию дракона
Ты понял: крест и меч — одно (16).

Из этих двух источников — Соловьева и Блока, вероятно, и происходят основные символы богословия м. Марии. Возможно, когда она впоследствии открыла для себя, что Крест Христов неотделим от Меча, пронзившего сердце Божией Матери, стоявшей у Креста, м. Мария поняла, что крест и меч из стихов Соловьева и Блока ничто иное, как «тень» этих креста и меча.

В действительности то, что искал Блок, как и всякий человек — это истинная любовь.

Настоящей проблемой Блока была невозможность истинной любви. Мужчина и женщина отчуждены друг от друга (ср. «и чуждый — чуждой жал он руки» (17)). Ту же тему мы находим в первой книжке самой Кузьминой-Караваевой:

В пожатьи сомкнуты руки
И пристален жаждущий взор.
Минута, — и будешь ты нежен…
Но страх нескончаемой муки
И вечных неверий позор
Кричит, что конец неизбежен (18).

Невозможность любви и была, вероятно, тем, что в наибольшей степени томило как А. Блока, так и Е. Кузьмину-Караваеву. Как мы далее увидим, именно в Кресте Христовом и «оружии», прошедшем сердце Божией Матери, м. Мария найдет средство от болезни Блока (и своей собственной). Отчуждение, холод в отношении одного человека к другому (вне зависимости от их пола), так же, как и отчуждение человека от Бога, всякое отчуждение вообще, может, согласно м. Марии, быть упразднено через Крест и Меч. Таков ее ответ на вопрос, поставленный в стихах, тем не менее, необходимо тщательное исследование, чтобы понять истинную глубину этой мысли, ее религиозно-философское содержание.
Вспомним, что сама м. Мария при постриге получила имя в честь преп. Марии Египетской. В своей поэме «Духов День» м. Мария спрашивает, как бы задавая загадку, что общего между нею, у которой служением было монашество в миру, и «Египтянкой», несшей свой подвиг в пустыне («И именем Египтянки зачем / Меня назвали?..» (19)). Там же она говорит и о кресте, напечатленном на ее монашеских «латах». Похоже, что в своей последней поэме м. Мария вернулась к основным темам и образам «Снежной Девы», хотя теперь она сама уже оказалась и рыцарем, носящим крест, и образом «Египтянки». Таким образом, «мужское» и «женское» соединились. Символы Блока и Вл. Соловьева оказались совершенно преображены.

Здесь надо также напомнить связанное с именем Вл. Соловьева учение об андрогине. Оно обсуждается в работе Соловьева «Смысл любви» (20), оно также упоминается в статье «Жизненная драма Платона» (21). Тема «андрогина» занимает важное место в современном религиоведении, во многих традициях соединение полов понимается как восстановление изначальной цельности человека, что является путем к возвращению в потерянный рай, эту идею можно найти в еврейской и греческой мысли, в гностицизме, в герметизме, немецком мистицизме и романтизме (22). Она широко обсуждалась в русской религиозной философии (23). Эта же тема является центральной в учении Вл. Соловьева о любви.

Вместе с тем, всеобщее внимание привлекает утверждение Апостола Павла, что во Христе Иисусе нет ни мужского пола, ни женского (см. Гал. 3. 28), да и в святоотеческой православной традиции, в частности, у преп. Максима Исповедника преодоление оппозиции между мужчиной и женщиной является первым и изначальным этапом жизни во Христе (24). Таким образом, этот вопрос действительно важен.

Что касается Вл. Соловьева, то в своем учении о любви он подчеркивает, что сутью любви между мужчиной и женщиной является восстановление человеческой цельности. Более того, похоже, что платоническая любовь мужчины и женщины для Соловьева являлась единственным способом восстановления этой цельности. Такое решение было отвергнуто, как Е. Трубецким (25), так и ближайшим соратником м. Марии по «Православному Делу» К. Мочульским, издавшим в 1936 г. книгу «Владимир Соловьев. Жизнь и учение» (26). М. Мария, вероятно, разделяла оценки К. Мочульского, в то же время, она попыталась дать свой ответ на вопрос, поставленный Вл. Соловьевым.

Ответ этот связан с идеей м. Марии, что каждая «человеческая душа объединяет в себе два образа — образ Сына Божия и образ Божией Матери… и должна не только подражать Христу, но и подражать Богоматери» (27). Эта идея, очевидно, тесно связана для м. Марии с вопросом Вл. Соловьева о восстановлении цельности личности. С другой стороны, как мы увидим, она имеет прямое отношение к исполнению двух заповедей — любви к Богу и ближнему. Как там же писала м. Мария: «рождая Христа в себе, человеческая душа этим самым усыновляет себе все Тело Христово, все Богочеловечество, и каждого человека в отдельности».

Сама м. Мария пришла к такому пониманию христианской любви не сразу. Так в своем первом религиозно-философском эссе «Святая земля» (1927 г.) она мыслит в рамках схемы, в которой разделение мужского и женского до конца не преодолено. Она говорит о двух путях в христианстве — «материнском» и «сыновнем»: «надо говорить об отдельных лицах, воплощающих в себе частично или сыновний путь человечества, или материнский путь святой земли» (28). Это соответственно путь «подражания» Христу и Богородице. Однако, в более поздних статьях, м. Мария приходит к иному, более совершенному видению подвига христианина, в котором оба пути соединяются в одном человеке. Но прежде, чем сказать об этом, вернемся к теме Софии.

***

Говоря о мысли м. Марии, следует отметить, что она развивалась в диалоге с Н. Бердяевым и о. Сергием Булгаковым. Оба они испытали влияние Вл. Соловьева, оба (каждый по-своему) работали с его софиологией и его учением об андрогинной природе человека. Скажем коротко о софиологии Н. Бердяева. В отличие от космологического понимания Софии, характерного для о. Сергия, у которого София толковалась в русле отношений Бог-мир (29), Бердяев разрабатывал свой, антропологический, подход к этой теме. Он позаимствовал свое понимание Софии у Я. Беме, у которого София связана с темой андрогина. Согласно Беме, Адам до грехопадения был юношей-девой, и его девство было ничем иным, как Софией, оно-то и было потеряно с грехопадением. Премудрость Божия это Вечно-дева. Ева, как земная женщина, появляется уже после грехопадения. Таким образом, миссия Христа понимается как восстановление истинного образа Божия в человеке. На Кресте Христос освободил наш девственный образ от мужчины и женщины. Христос восстановил образ андрогина в человеке и возвратил ему Деву-Софию. Образ Божий это юноше-дева, а не мужчина и женщина. Таково общее понимание мысли Я. Беме, разделяемое Н. Бердяевым в «Смысле творчества» (30). Это учение толкуется им как стремление к девству души, утраченному девству человека. При этом девство здесь понимается как природа. Бердяев ссылается на последователя Я. Беме Фр. Баадера — «природа духа изначально андрогинна, поскольку каждый дух имеет свою природу (землю, тело) в себе, а не где-то вне себя» (31).

Главным нервом Н. Бердяева являлась, как известно, апология творчества и восстановления человека. Его понимание Софии связано с идеей религиозного творчества — творения новой твари, в которой будет восстановлено тождество субъекта и объекта. Нет сомнений, что понятие андрогина, в котором «его дух имеет свою природу в себе» и представляет собой эту идею новой твари.

София Премудрость Божия построила себе храм

Что касается м. Марии, то у нее мы встречаем иной взгляд на эту проблематику. Речь идет уже не о юноше-деве, а о Сыновстве и материнстве: «Богоматерь, осеняемая Духом Святым, и Воплотившийся Сын Божий — они двое — есть полнота человеческого образа в небесах — полнота раскрывшейся Софии… материнство и Сыновство» (32). Итак, речь идет не об адрогине, а о диаде. В данном случае м. Мария, очевидно, в какой-то мере следует за о. Сергием Булгаковым, который писал: «Есть два личных образа Софии: тварный и богочеловеческий, два человеческих образа на небесах: Богочеловека и Богоматери» (33). Разница, однако, в том, что если о. Сергий говорит по отдельности о Христе и Богоматери и с каждым из них соотносит понятие Софии, то для м. Марии тема Софии принципиально связана с диадой: Богородица-Сын Божий (34). Соответственно «софийность» для м. Марии имеет непосредственное отношение к диаде Мать-Сын, динамике Боговоплощения и домостроительства спасения. Именно Богородица и Сын Божий (искупивший и Ее) вместе исправили грех Евы и Адама (эта мысль в православном богословии встречается уже у св. Ириния Лионского, назвавшего Деву Марию Новой Евой). Появление темы материнства для м. Марии не случайно. После смерти младшей, а затем и старшей дочери, именно на путях преображения плотского материнства, которое, в отличие от Бердяева, она никогда не презирала, м. Мария нашла ответ на вопрос о возможности истинной любви.

Чтобы понять остроту возникающей здесь проблемы, обратимся к оригинальному понятию анти-Софии, которое м. Мария выдвинула в статье «Об антихристе» (35), написанной, вероятно, после начала Второй мировой войны. Сама идея антихриста предполагает идею анти-материнства, анти-Марии. Вместе с антихристом анти-мать представляет собой то, что м. Мария называет анти-Софией. То есть если софийность для нее связана с представлением о душе, рождающей Христа (душе каждого человека, независимо от его пола), то анти-София связана с двумя началами — похотью и смертоубийством. Анти-мать «должна утверждать себя как антидевство и антиматеринство, как абсолютное выявление похотности мира, как из ничего возникающая и обнимающая собой весь мир проституированность творения» (36). Антихристово же начало это начало смертоубийства, коренящегося в гордыне.

Если теперь вернуться к Н. Бердяеву, то можно заметить, что в ранних работах, таких, как «Смысл творчества», его представление о юноше-деве не включает в себя идею материнства как высшей цели девства. Отвергая растление тела и души, Бердяев, однако, не доводит это отталкивание до конца. Согласно же мысли м. Марии, недостаточно восстановить девство души, душа должна быть плодоносна, она должна родить Христа и таким образом быть спасенной Христом и участвовать в деле спасения Им мира. Похожие мысли можно найти у преп. Максима Исповедника, называвшего душу верных «матерью-девой», рождающей Христа (37). Особенность мысли м. Марии, однако, состоит в том, что она связала рождение душой Христа (т. е. явление человеком Христа в его жизни) с «усыновлением» всей плоти Христовой, что подразумевает для нее «усыновление» каждого образа Божьего. Однако, уже в III веке свт. Мефодий Олимпийский в «Пире десяти дев» (переведенном на русский еще до революции и, несомненно, известном м. Марии), ссылаясь на Ап. Павла (см. Гал. 4. 19), говорил, что христианин (независимо от пола) должен стать не только «помощником и невестою Слова», но и Церковью и матерью, «рождая и сам уверовавших через него во Христа, доколе в них не родился, изобразившись, Христос» (38).

***

Итак, если Н. Бердяев, следуя Вл. Соловьеву, связывает восстановление девства души с платонической любовью мужчины и женщины, то у м. Марии идея о девственном материнстве позволяет отделить проблему спасения от проблемы отношения полов.

Согласно Соловьеву, каждый человек призван любить Софию (быть в этом смысле философом). Эта любовь может реализовываться через платоническую любовь мужчины к женщине. Чистая платоническая любовь позволяет любить конкретную женщину как образ Софии. Мужчина должен любить свою возлюбленную в Софии и Софию в возлюбленной. Таким образом, София реализуется и воплощается в индивидуальной жизни человека. Соловьев также замечает, что поскольку София одна, но может быть представлена различными женщинами, кажется, ничего не мешает нам сменять партнеров «философской» любви (39).

В то же время, учение Соловьева тесно связано с понятием андрогина. Мужчина и его женское alter ego взаимно дополняют друг друга не только в реальном, но и в идеальном смысле. Любовь мужчины к женщине позволяет ему участвовать в любви Христа к Церкви и наоборот. Таким образом, по мысли Соловьева, мужчина может восстановить образ Божий в объекте своей любви и в самом себе (40).

Здесь следует заметить, что даже при такой идеализации возлюбленной, она представляет собой только тварь, хоть и универсальную — Софию. Вместо того, чтобы утверждать ближнего в Боге, эта любовь утверждает возлюбленную в «Софии», которая остается тварью (пусть и с большой буквы). Любящий же оказывается образом Самого Богочеловека — Христа. Здесь остается некая асимметрия, не разрешенная до конца ни Вл. Соловьевым, ни Н. Бердяевым с его идеей юноши-девы. Так незаметно гордыня (мужская гордыня) прокрадывается в межчеловеческие отношения, и оппозиция мужского и женского не преодолевается. На путях Вл. Соловьева и А. Блока истинного общения в любви с другим не получается. Эти отношения остаются трагичными, поскольку не избавляют до конца ни от похоти, ни от гордыни.

Разрешением этой проблематики и была, по нашему мнению, жизнь и мысль м. Марии. Речь идет о возможности истинной любви, которую она называет «вершиной человеческого творчества» (41). Говоря о собственном опыте любви к ближнему, м. Мария заметила, что эта любовь предполагает две ступени. С одной стороны, мы должны почитать образ Божий в каждом нашем брате. Мы встречаемся «не с плотью и кровью, а… с самой воплощенной иконой Бога в мире» (42). В то же время, когда мы встречаем ближнего таким образом, нам открывается и другая тайна, «которая требует самой напряженной борьбы, самого большого аскетического восхождения», ибо наряду с видением образа Божия в ближнем, мы можем увидеть «как этот образ Божий затуманен, искажен, исковеркан злой силой» (43). В этом случае, если человек увидит сердце человеческое, где дьявол ведет непрестанную борьбу с Богом (идея Достоевского), «он захочет во имя образа Божьего, затемненного дьяволом, во имя пронзившей его сердце любви к этому образу Божьему, начать борьбу с дьяволом, стать оружием Божиим в этом страшном и попаляющем деле. Он это сможет, если все его упование будет на Бога, а не на себя» (44).

Наверно, на формирование этих идей м. Марии повлиял образ Сони из «Преступления и наказания», отдавшей себя на борьбу за Раскольникова. В конце романа Соня воспринимается каторжниками как «мать нежная и болезная» (45). Но не меньшее влияние на м. Марию мог оказать Ибсен, популярный на рубеже веков в среде русской интеллигенции. Здесь надо вспомнить образы Агнес и Сольвейг. Характерно различие между ними. Агнес из «Брандта» дополнительна по отношению к своему мужу, который мыслит себя как воин Христов; в то время, как муж ее бьется с силами мрака, она, разделяя пассивно, страдательно его крест, должна согревать его «даром нежности и света» (46). Но Агнес еще не является полноценной целостной личностью, ее отношения с Брандтом трагичны, как и сама личность Брандта, в котором до конца не изжита духовная гордыня, от чего не спасает его и Агнес. В «Пер Гюнте» же мы встречаем иной образ: Сольвейг сама осуществляет подвиг несения креста отречения от мира и одновременно любви к Перу, подлинное лицо которого она прозревала силою христианской любви. Сам же Пер Гюнт (всю жизнь пытавшийся быть самим собой, но так и не обретший себя) в конце пьесы возвращается к ней как блудный сын и обретает в ее лице духовную мать, ходатайствующую пред Богом Отцом о его спасении: «Я мать, / А кто отец? Не тот ли, кто прощает / По просьбе матери?» (47) — финал пятого действия). Сольвейг вырывает Пера из рук погибели. У м. Марии мы видим в чем-то сходное представление о духовном материнстве, направленное, впрочем, уже не на одного возлюбленного, а на каждого «блудного сына», причем не только того, кто прибегал к ее помощи, но даже и тех несчастных, уже не способных бороться за себя, кого она отыскивала сама. Здесь — продолжение интуиций Достоевского и важный шаг в направлении церковной традиции по сравнению с Ибсеном. Духовная мать (как образ Церкви и Богоматери) способствует усыновлению ближних Богу во Христе.

Так, согласно мысли м. Марии, осуществляется христианская любовь, в которой человеческая душа, рождая в себе Христа, спасается Им сама и участвует в деле спасения своих ближних, подражая Христу и Божией Матери.

***

Наша задача — не восстановить утраченный андрогинизм, но исполнить две заповеди любви.

В контексте учения о Божией Матери (которое есть не что иное, как мистическое богословие Православной Церкви), м. Мария замечает, что две заповеди любви подразумевают две задачи — явить Христа и способствовать рождению Христа в нашем ближнем: «рождая Христа в себе, человеческая душа этим самым усыновляет себе все Тело Христово, все Богочеловечество, и каждого человека в отдельности» (48).

Именно в этом контексте м. Мария обращается к символам Креста и Меча. Крест соответствует умиранию для этого мира — всецелой отдаче себя Богу, несение своего креста это исполнение заповеди любви к Богу. Но помимо этого, есть и заповедь любви к ближнему. Говоря об этом таинстве, м. Мария выдвинула идею «подражания Богоматери». В центре ее понимания этого подражания стояние Богородицы у Креста Христова. Но повествование об этом в Евангелии от Иоанна м. Мария соединяет с описанием Голгофы в синоптических Евангелиях: «Даже и на Голгофе было три креста, — крест Богочеловека и кресты двух разбойников» (49).

Соединяя два образа Голгофы, м. Мария пишет о том, что душа, рождающая в себе Христа (уподобляющаяся Богоматери) пронзается не только Его крестом-мечом, но и крестами-мечами тех, с кем (и за кого) Он принимает распятие. Ибо «два последние креста как бы символы всех человеческих крестов» (50).

Из этого делается главный богословский вывод: в ее рождении новой жизни, душа «должна знать тайну креста, становящегося мечом. В первую очередь, Голгофский крест Сына Человеческого должен мечом пронзить каждую христианскую душу… Кроме того, она должна принять (в себя) и мечи крестов своих братьев» (51).

Обратимся теперь снова к тому стихотворению Вл. Соловьева, которое, по-видимому, явилось отправным для м. Марии в ее размышлениях над таинством единства креста и меча: «Полно любовью Божье лоно, / Оно зовет нас всех равно, / Но перед пастию дракона / Ты понял: крест и меч — одно» (52). Это стихотворение — «Дракон. Зигфриду» — было адресовано немецкому кайзеру Вильгельму II, который вместе с главами других европейских держав послал войска на усмирение ихэтуаньского («боксерского») национально-освободительного восстания в Китае (1900 г.), имевшего религиозную окраску (53). Вл. Соловьев принял совместное действие европейских держав за признак объединения христианского мира в борьбе с миром языческим («желтой опасностью»). В «Трех разговорах» он выступил против толстовской «ереси пацифизма» (54), почему в «Драконе» Соловьев и прославил кайзера Вильгельма, сравнивая его с Зигфридом, победившим дракона (см. «Кольцо Нибелунгов»), и назвал кайзера наследником «меченосной рати» (крестоносцев) (55). Стих Вл. Соловьева направлен против «ложного всеединства», основанного не на единстве человечества в истинной вере (христианстве), а на гуманистическом единстве всех людей. Хотя Божье лоно полно любовью, и «зовет всех равно», но китайский языческий (или буддистский) дракон не может быть примирен с европейским христианством, а должен быть побежден. Такова идея этого стиха, впрочем, Вл. Соловьеву пришлось вскоре в предсмертной беседе с С. Н. Трубецким с горечью говорить о том «с каким нравственным багажом идут европейские народы на борьбу с Китаем… христианства (у них) нет» (56). Символы креста и меча и дальше встречаются в русской мысли в связи с проблемой употребления силы ради утверждения (или защиты) православия (57). Во всех этих размышлениях «меч» понимается как оружие.

Что касается м. Марии, то в своей последней историософской работе «Размышления о судьбах Европы и Азии» (1941) она связывает в одну линию Вильгельма и Гитлера и резко выступает против европейского милитаризма и империализма в отношении азиатских стран (к этой теме мы еще обратимся). Образ же «креста и меча» появляется в ее произведениях в совершенно другом контексте в связи с идеей о подражании Богоматери и Христу. Тем не менее, и здесь, в конечном счете, речь идет о победе над злом и всеединстве, но перспектива у м. Марии совершенно иная, чем у других русских мыслителей, писавших в это время о кресте и мече. Так, если З. Гиппиус в статье «Меч и крест» (1926), отчасти споря, отчасти соглашаясь с И. Ильиным, пишет, что «меч может стать подвижническим крестом, но никогда не бывает меч — молитвой» (58), то есть, что применение оружия может быть актом духовного подвига, но не может быть актом общения с Богом. М. Мария же прибегает к той же символике совершенно в другом контексте, она говорит, что крест подвижнической жизни, взятый из любви к Богу, может и должен стать для христианина мечом, раскрывающим его душу для любви к людям.

Христианин должен победить дьявола, но не так, как Зигфрид (Вильгельм) хотел победить китайского дракона. Война христиан «не против плоти и крови». В статье «Об антихристе» м. Мария писала об анти-Софии как о единстве духа смертоубийства, коренящегося в гордыне, и духа анти-девства и анти-материнства. Эта идея восходит к образу Вавилонской блудницы, восседающей на драконе из Апокалипсиса (см. Откр. 17). Кроме этой пары, мы встречаем в Апокалипсисе другую — «жену, облеченную в солнце» (Откр. 12. 1), «рождающую младенца мужеского пола», которому «надлежало пасти все народы жезлом железным» (Откр. 12.5). Именно это место вспоминает м. Мария в последних строчках поэмы «Духов День» (1942 г.): «От северной границы и до южной / Пасет народы предреченный Вождь» (59). Согласно православной традиции, это место Апокалипсиса толкуется применительно к христианам, «в каждом из которых духовно рождается Христос» (60). Он и есть Младенец, пасущий «жезлом железным» народы.

В своем толковании на Апокалипсис Св. Андрей Кесарийский, как истинный ромей (т. е. византиец), объясняет «железный жезл», применительно к византийской империи: «крепкими, подобно железу, руками сильных Римлян пасет народы Христос» (61). У м. Марии, однако, «жезл железный» это не оружие христиан-ромеев, она соотносит его с тем крестом-мечом, который вольно принимают христианские мученики и подвижники, рождающие «младенца мужского пола». Распинаясь миру и будучи распинаемы им, они свидетельствуют об Истине и побеждают дракона (т. е. дьявола), «младенцы на зло», они являются совершенными мужами «в меру возраста Христова». Мученики и подвижники, в которых рождается Христос, и оказываются истинными воспитателями (пастырями) народов; они, а не власти мира сего, «пасут народы» «жезлом железным». Чудесный меч Зигфрида, которым он, согласно легенде, поразил змия, — это только «тень» того «жезла», которым Младенец из Апокалипсиса «пасет народы» и побеждает зло. Так же, как «мировой пожар» из «Двенадцати» Ал. Блока — это только «тень» (и потому антипод) Пятидесятницы.

Будучи последователем Вл. Соловьева, А. Блок тоже мечтал о «всеединстве», только в отличие от Соловьева, это «всеединство» для него уже никак не было связано с Церковью (даже с проецируемой Соловьевым «экуменической» или вызывавшей его симпатии католической, не только Православной). Начало единства мира Блок на какой-то момент увидел в «музыке революции», поверил, что это — дело Христово, а Россию, которая разожгла пламя революции, счел — избранной землей, призванной объединить мир и избавить его от неправды «старого мира». В этом и состояла болезнь А. Блока, с которой всю жизнь «работала» м. Мария.

В конце жизни она поняла и доказала на деле, что истинное «всеединство» осуществляется не политическим и военным способом, оно осуществилось на Кресте Христовом и осуществляется в христианах-мучениках и подвижниках, распинающихся ради спасения всего мира. Такую смерть приняла сама м. Мария, на такую смерть она благословила и своего сына Юрия (Георгия), получившего имя в честь великомученика Георгия (победителя змия) (62).

***

Последним осмыслением таинства «креста и меча» явилась для м. Марии вышивка Богородицы с распятым Младенцем Христом, над которой она работала в нечеловеческих условиях нацистского лагеря в Равенсбрюке. Вышивка несет на себе печать настоящего христианского гнозиса, неотделимого от мученичества. Об этом произведении м. Марии (оно не было ею докончено и не сохранилось в подлиннике, но восстановлено в виде иконы по рассказам со-лагерниц), уже писала Т. Емельянова (63). Мы же посмотрим на него несколько иначе.

На иконе изображена Богородица, прижимающая к своему сердцу крест, на котором распят Младенец-Христос. Как отмечает Т. Емельянова, ключом к пониманию образа является мысль м. Марии о том, что «крест Сына становится для Богородицы обоюдоострым мечом, пронзающим душу» (64). Это, несомненно, так, не вполне ясно, однако, почему для м. Марии так важно было изобразить Христа Младенцем и подчеркнуть единство креста и меча.

Т. Емельянова верно замечает, что в отличие от иконы «Не рыдай Мене, Мати», на вышивке м. Марии Богоматерь оплакивает не взрослого Иисуса, но прижимает к сердцу распятого Младенца. Она объясняет этот образ посредством идеи о том, что Богородица уже с самого детства Христа, даже с Благовещения, прозревала и принимала крест своего Сына. Это одно из возможных толкований. Но не менее правильно будет соотнести этот образ не с Евангелием, а с указанным местом Апокалипсиса (Откр. 12). Как писала м. Мария: «Каждый человек — образ Богоматери, рождающей в себе Христа от Духа Свята. В этом смысле каждый человек в глубине своей является двуединой иконой Богоматери с Младенцем, раскрытием этой двуединой тайны Богочеловечества» (65). Следовательно, вышивка м. Марии может рассматриваться как образ человеческой души (матери-девы) в муках рождающей Христа от Святого Духа. Это образ души христианина-мученика (свидетеля Христова), переданный через образ Богородицы, которой в этом рождении Христа и уподобляется душа.

В статье «О подражании Богоматери» м. Мария утверждает: «Для христиан не только крест, но и крест, становящийся мечом… должен быть Божией силой и Божией Премудростью (т. е. Софией — Гр. Б.)» (66). Здесь мы встречаем еще одно понимание Софии, укорененное в 1 Кор. 1. 24., где Божией силой и премудростью именуется Христос. Такое вольное толкование Писания оправдано, если речь идет о таинстве рождения Христа в душе христианина, том рождении, которое, как показывает м. Мария, совершается в муках и скорбях.

Как мы видели, используя символы креста и меча, м. Мария старается ответить на вопрос о возможности истинной любви, тот вопрос, который мучил ее со времени встреч с Ал. Блоком. Начиная с той постановки вопроса, к какой подошел Вл. Соловьев, преодолевая искушения, встречающиеся на этом пути, м. Мария движется дальше в сторону Церковной традиции. В рамках двух заповедей любви она переосмысляет само понятие Софии, ключевое для русской философии, придавая ему новое звучание, которое не характерно для других известных религиозных мыслителей «парижской школы». Это представление, мы полагаем, в целом не противоречит учению Церкви, но раскрывает его в контексте русской культуры Серебряного века, с которой исторически связана м. Мария.

В саду Эдемском

 

 

Примечания

1 См. Мать Мария (Скобцова). Воспоминания, статьи, очерки. Paris, 1992. Т. 1. С. 29

2 Там же. Т. 2. С. 257

3 Трубецкой Е. Миросозерцание Вл. Соловьева. М., 1913

4 Монахиня Мария. Стихи. Берлин, 1937. С. 88

5 Мать Мария (Скобцова). Указ. соч. Т. 1 С. 228-229

6 Там же. Т. 1 С. 44

7 Мать Мария (Скобцова). Воспоминания, статьи, очерки. Paris, 1992. Т. 1. С. 38

8 См. Мочульский К. А. Блок, А. Белый, В. Брюсов. М., 1997. С. 49-53

9 Скобцова Е. Ю. Жатва Духа. Томск, 1994. С. 58

10 Мать Мария (Скобцова). Воспоминания, статьи, очерки. Paris, 1992. Т. 1 С. 99

11 Блок А. Сочинения: В 2 т. М., 1955. Т.1, С. 258-259

12 См. анализ этого стихотворения: Сопронов П. А. Русская философия. СПб. 2000. С. 189-198

13 См. Соловьев Вл. Сочинения: В 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 534-537

14 Блок А. Сочинения: В 2 т. М., 1955. Т.1. С. 258

15 Там же. С. 259 3 Соловьев В. С. Избранное. СПб.,1998. С. 259. Мы благодарны А. Шуфрину, указавшему нам на этот источник.

16 Блок А. Сочинения: В 2 т. М., 1955. С. 257

17 Кузьмина-Караваева Е. Ю. Наше время еще не разгадано… Томск, 1996. С. 16

18 Скобцова Е. Ю. Жатва Духа. Томск, 1994. С. 48

19 См. Соловьев Вл. Собрание сочинений: В 2 т. М., 1990. С. 513

20 См. там же. С. 619 5 См. Элиаде М. Мефистофель и андрогин. СПб., 1998

21 См. Сабиров В. Ш. Русская идея спасения. СПб. 1995. С. 140-141

22 См. Thunberg L. Man and the cosmos. N. Y. 185. P.81

23 См. Трубецкой Е. Миросозерцание Вл. С. Соловьева. М., 1913. Т.1. С. 181-182

24 См. Мочульский К. Гоголь. Соловьев. Достоевский. М., 1995. С. 180-181

25 Мать Мария (Скобцова). Воспоминания, статьи, очерки. Paris, 1992. Т. 1 С. 103-104

26 Там же. Т. 2 С. 191

27 См. Игумен Геннадий (Эйкалович). Софийность творения по учению о. Сергия Булгакова // Беседа. 1995. N 3. С. 101

28 См. Бердяев. Н. А. Смысл творчества.// Н. Бердяев. Собрание сочинений. Paris, 1991. Т. 2. С. 221-224

29 Бердяев. Н. А. Смысл творчества.// Н. Беряев. Собрание сочинений. Paris, 1991. Т. 2. С. 224

30 Мать Мария (Скобцова). Воспоминания, статьи, очерки. Paris, 1992. Т. 2 С. 168

31 Прот. Сергий Булгаков. Купина Неопалимая. Париж, 1927. С. 138-139

32 Как известно, софиология о. Сергия претерпела длительную эволюцию, на м. Марию, когда она была ученицей о. Сергия, по нашему мнению, оказали наибольшее влияние его идеи «среднего периода» (1924-1928 г.г.), в которых он связывал понятие Софии с совокупностью Божественных энергий (он их не вполне четко отличал от платоновских идей — см. о. Сергий Булгаков. Ипостась и ипостасность // Философско-литературные штудии, Вып. 2. Минск, 1992, С. 239). В свою очередь, эти энергии или действия Божии, воплощались в Теле Христовом (Небесная София) и Богородице (София земная). В отличие от о. Сергия, для м. Марии (когда она уже вышла из-под его влияния) было существенно не «энергийное» понимание Софии, а ипостасно-личное. Поэтому у нее, в ее зрелых работах, нет представления о Небесной и земной Софии, но есть учение о диаде: Христос-Божия Матерь, которую она и называет Софией. Это представление, нам кажется, не противоречит святоотеческому учению о Софии, так по толкованию о. Иоанна Мейендорфа, София это не только Божественный Логос, но и «динамический образ инкарнации», и в этом смысле неотделима не только от Христа, но и от Богородицы (см. Meyendorff, J. L’iconografie de la Sagesse Divine dans la tradition Byzantin // Studia slavicobysantina et mediaevalia europensia. 1988. Vol. I P. 104-106).

33 См. Мать Мария (Скобцова). Воспоминания, статьи, очерки. Paris, 1992. Т. 2 С. 167-170

34 Там же. С. 169

35 См. Squire A. K. The idea of the Soul as Virgin and Mother in Maximus the Confessor // Studia Patristica. 1968. V. VIII. Pt.2. P. 456-461. В оставшийся в черновиках и лишь недавно опубликованной статье «Типы религиозной жизни» (1937) м. Мария догматически неточно, как справедливо заметил прот. Валентин Асмус, говорит о том, что христиане становятся «человеками-христами» (см. прот. Валентин Асмус. «Пророческий голос» Никиты Струве и Мать Мария (Скобцова) // Радонеж. N 17 (83), Ноябрь 1998. С. 3). В опубликованной позднее статье «О подражании Богоматери» (1939), трактующей те же темы, она не употребляет этого выражения, более подходящего для скопцов или хлыстов. Речь у м. Марии, мы полагаем, в действительности идет о том, что в верных происходит Боговоплощение, соединение Божественной и человеческой природы, через причастие Христу. Эта идея, повторим, для мистического богословия Православной Церкви, не представляет собой ничего необычного. Тем не менее, здесь следует быть внимательным. В частности, новомученик Михаил Новоселов, присоединялся к мнению кн. Д. А. Хилкова, что «для вечной жизни не человек должен воплотить Христа, а Христос человека… (чтобы) человек стал частью Тела Христова» (Новоселов М. А. Письма к друзьям. М. 1994. С. 38). Ясно, что это уточнение направлено, в первую очередь, против хлыстовства, где каждый человек мыслится как воплощение Христа или Богородицы. Тем не менее, верно и то, что в святоотеческой литературе (у блаж. Августина или того же преп. Максима Исповедника мы находим слова о душе истинного подвижника, в которой «всегда благоволит таинственно рождаться Христос, воплощаемый спасаемыми, и рождающую его душу Он делает матерью-девою» (Творения преп. Максима Исповедника. М. 1993. Кн. I. С. 193). Т. о. думается, что с определенными и очень существенными оговорками, выражения о душе матери-деве, в которой рождается Христос, можно принять.

36 Священномученик Мефодий Патарский. Пир десяти дев. М. 1996. С. 42

37 См. Соловьев Вл. Сочинения: В 2 т. М. , 1991. С. 535

38 См. там же. С. 528-529

39 См. Мать Мария (Скобцова). Воспоминания, статьи, очерки. Paris, 1992. Т. 1 С. 181

40 Там же. С. 226

41 Там же

42 Там же

43 Достоевский Ф. М. Собрание сочинений: В 12 т. М., 1982. Т. 5. С. 529

44 Ибсен Г. Собрание сочинений: В 4 т. М., 1956. Т. 2. С. 253

45 Ибсен Г. Собрание сочинений: В 4 т. М., 1956. Т. 2. С. 635

46 Мать Мария (Скобцова). Воспоминания, статьи, очерки. Paris, 1992. Т. 1 С. 104-106

47 Там же. С. 96

48 Там же

49 Мать Мария (Скобцова). Воспоминания, статьи, очерки. Paris, 1992. Т. 1 С. 163

50 Соловьев Вл. Избранное. СПб. 1998. С. 188

51 См. Мочульский К. Гоголь. Соловьев. Достоевский. М., 1995. С. 214

52 См. там же. С. 207

53 См. Соловьев Вл. Избранное. СПб. 1998. С. 188

54 Цит. по Сербиенко В. В. Соловьев. М., 2000. С. 211

55 См. напр. Эрн В. Ф. Меч и Крест. М. 1915

56 Гиппиус З. Меч и крест // Ильин И. Собрание сочинений в 10-ти томах. М., Т. 5. С. 423

57 Скобцова Е. Ю. Жатва Духа. Томск, 1994. С. 60

58 См. Св. Андрея, архиепископа Кесарийского Толкование на Апокалипсис. М. 1901. С. 91

59 Там же С. 93

60 См. Вилинбахов Г. Вилинбахова Г. Святой Георгий Победоносец. СПб., 1995.

61 См. Емельянова Т. Пятидесятница Матери Марии // Истина и Жизнь. 1998. N 9. С. 38-43

62 См. там же. С. 42

63 Мать Мария (Скобцова). Воспоминания, статьи, очерки. Paris, 1992. Т. 1 С. 102

64 Там же. С. 106

Текст приводится с некоторыми сокращениями.

В поисках ключа к пониманию современных событий русской истории, зачастую приходится заново пересматривать давно минувшие эпохи и искать в них корни не только настоящего, но и будущего.

Русская история понималась и толковалась очень разнообразно. С одной стороны Чаадаев и Западники(отрицавшие всю её самобытность), а с другой стороны — славянофилы и Владимир Соловьёв. Они видели в России совершенно особый метафизический смысл и именно они стремились найти законы её дальнейшего развития.

Соловьёв подходит к русской истории не как историк, а как метафизик. Его мало интересует причинная связь событий, он старается установить связь цельную, открыть смысловое значение русской истории. Более того, сами события для него не являются чем-либо самодовлеющим, они только символы подлежащие истолкованию и учёту.

Может быть для подлинного историка соловьёвская «Русская идея» не представляет непосредственного интереса, зато для человека склонного к метафизическому толкованию исторического процесса установка Вл. Соловьёва даёт ценный ключ к пониманию событий.

Невозможно говорить о «Русской идее» Соловьёва, вне общего взгляда его самого на всемирную историю, на его концепцию истории, на раскрытие и воплощения идеи вселенской теократии. Для Вл. Соловьёва «живой Бог, есть Бог истории» и не тот кто есть Сущий, но и тот, кто будет — Грядущий. А всемирная история является разумным и наглядным раскрытием Божественной Истины (Соловьёв «Россия и Вселенская церковь», стр. 396).

Для Соловьёва человечество едино. А различные народы являются только различными органами в целом теле человечества. Человеческий организм растёт. Каждую историческую минуту Он оказывается перед новым заданием. Вопросы, которые требуют разрешения в данную историческую минуту, определяются Соловьёвым, как противостояние Востока и Запада(!) Восточная культура подчиняющая человека сверхчеловеческой силе противостоит Западной культуре, главный принцип которой является самодеятельность человека. Синтез этих двух культур возможен только во Христе-Богочеловеке.

Равновесие Богочеловечества заложено в самом начале Церкви. В дальнейшем развитии истории равновесие это было нарушено. Причём в обе стороны. Востоком — в сторону неподвижного божественного основания Церкви, а Западом, — в сторону человеческого её элемента по обоим полюсам (сначала во имя власти папизмом, потом во имя свободы-протестантизмом).

Противостояние первого и второго Рима выражены символически Западом и Востоком. Западная Европа есть наследница первого Рима, а наследница второго Рима — это Византия (Соловьёв «Великий спор и христианская политика»). «Языческий Рим пал, потому что его идея абсолютного обожествления государства была не совместима с открывшейся в Христианстве истиной. В силу, которой верховная государственная власть есть лишь ДЕЛЕГАЦИЯ действительной, абсолютной Богочеловеческой власти Христа»… «Второй Рим — Византия, пал потому что приняв на словах идею христианского государства, отказался от неё на деле. Коснел в постоянном и систематическом противоречии своих законов и управлении их да ещё с требованиями высшего нравственного идеала. Византия понимала и принимала неверно Истинную Идею» (Соловьёв «Византизм и Россия») И ВОТ ТРЕТИЙ РИМ — РОССИЯ! Предстоит ли ей повторить ошибки Византии? Или должна она примирить два враждебных начала, найти пути к подлинному синтезу" Надо помнить, что когда Россия осознала себя только Востоком, пришла тяжёлая грубая рука Петра Великого и круто повернула её историю по пути на Восток. Это и многое другое говорит за то, что Россия должна быть третейским судьёй в споре. То есть другими словами, принимая неподвижную Божественную основу Церкви (как она сохранена на Востоке), Россия должна принять и человеческое начало, развитое в двух его формах на Западе, — в форме Власти и в форме Свободы. Россия должна их синтезировать в единое Богочеловеческое начало, завещанное Христом.

А, таким образом, третий Рим (в противоположность первому и второму Риму) должен стать Римом Богочеловеческим… Это, так сказать, общий соловьёвский итог всемирно-исторического процесса.

Окончательная же цель этого процесса формулируется так: «Все успехи человечества состоят в постепенном возведении человечества к высшему образу правды и любви. Откровение этого образца явилось в живой деятельности Христа и не должно нам восприявшим нового человека, опять возвращаться к немощным и скудным стихиям мира, к упразднённому на кресте раздору между эллином и варваром, между язычником и иудеем» (Соловьёв «Великий спор и христианская политика»).

Христос утвердил единство человечества и этим определил различную судьбу народов, как различных органов цельного организма. Из этого вытекает и отношение Соловьёва к своему народу, и вот каков общий подход Соловьёва к всемирно-историческому процессу: «Ставить выше всего исключительный интерес и значение своего народа, требуют от нас во имя патриотизма. От такого патриотизма избавила нас кровь Христова, пролитая иудейскими патриархами во имя своего национального интереса» (Соловьёв «Великий спор и христианская политика»).

Для Соловьёва в русской истории существуют также два факта именуемые им национальными подвигами: это — призвание варягов и реформа Петра Великого. «Тут Россия была спасена от гибели не национальным самомнением, а национальным самоотречением». И в этих двух актах скрывается основной смысл и главный принцип русской истории (Соловьёв «Национальный вопрос в России»).

Таким образом, первый из этих актов-подвигов — (призвание варягов)- с одной стороны положило начало русской государственности, а с другой стороны, это выявило в самом начале пути русской истории её основной принцип — ХРИСТИАНСКОЕ СМИРЕНИЕ И ДУХ САМООТРЕЧЕНИЯ. Из этого Соловьёв делает следующий вывод, «что русский народ органически христианский народ. Приняв христианство из Византии, где оно воспринималось формально, где вера нисколько не влияла на жизнь, русский народ в лице Св. Владимира, сумел избавиться от многих предрассудков и пришёл к христианству. Он понял, что истинная Вера обязывает переменить правила жизни» (Соловьёв «Византизм в России»).

В этом аспекте интересен следующий пример. Св. Владимиру предстояло казнить каких-то преступников. Греческие священники, окружавшие Владимира и подходившие к вопросу о казни с точки зрения обычаев и просто византийской практики, совершенно не понимали, почему христианство усматривает в этом акте казни, грех. Более того они уговаривали Владимира исполнить свой государственный долг. Он им на это отвечал… «Боюсь, грех!» Принципы христианства были им усвоены вопреки византийским толкованиям этих принципов. И в дальнейшем течении русской истории в поучениях Владимира Мономаха, христианский дух не был ничем замутнён.

Изначальная склонность к самоотречению у русских выразилась в «призвании варягов» и сочеталась вполне гармонично с принятой верой. На этом становлении христианского пути первым срывом, искушением и испытанием для русских было столкновение с татарщиной.

Соловьёв говорит об этом так: «В московском государстве отношения к хищной монгольской орде было унизительным. Влияние этих отношений было вредным. С одной стороны подчинение чужой власти оказывало уподобляющее воздействие на русских, а с другой стороны у русских оставалось преимущество христианской и исторической нации, но именно это осознание развивало национальное самомнение» (Соловьёв «Национальный вопрос в России»).

«В развитии этого основного порока (национального самомнения) сыграли решающую роль два фактора XV века: гибель Византии и гибель монголов. Великими усилиями освободившись от трудного монгольского ига и укрепивши таким путём веру в свою национальную мощь. Россия с гибелью Византии почувствовала себя законной преемницей Восточной Империи — Третьим Римом, облечённая всемирно-историческими заданиями и всемирно-историческими достоинствами.

Идеологическое утверждение самоценности византийской государственности было принято Московской Русью и своеобразно сочеталось с верой в своё внешнее могущество поразившее непобедимых монголов. Это сочетание выразилось и в том, что в Московский период всё стало подчиняться универсальному значению русской государственности. Христианство не утратило это универсальное значение и стало лишь религиозным атрибутом русской народности. Духовные силы русского народа представляемые церковью, были посвящены укреплению и созиданию государственного единовластия» (Соловьёв «Национальный вопрос»).

Как мы увидим ниже, по существу это не смущает Соловьёва. Он видит в единодержавии (если оно было бы подлинно христианским), некий провиденциальный смысл русской истории. Его смущает другое, вот например, христианская безукоризненность монархической формулы Иоанна Грозного — «земля правиться Божиим милосердием и Пречистой Богородицы, милостью и всех Святых молитвами, и родителей наших благословением, а после нами, государями своими, а не судьями и воеводами…» Иван Грозный воспринимает тут свою власть, как делегацию Божественной власти, — формула безукоризненная. Но наряду с этим всё царствование Иоанна Грозного является подлинным византийским противоречием выраженном в словесном исповедовании веры и отрицания её на деле. Гнилое византийское языческое предание осиливает христианское начало. И это двоедушие царя поддерживается политическим двоеверием русского народа.

Характерно, что в это врем стало распространяться на Московской Руси легенда о получении царём власти от Навуходоносора, наиболее типичного представителя языческого обожествления начала государственной власти. В этой легенде говорится о том как царь вопросил своих подданных…" Кто мне достанет из Вавилонского царства корону, скипетр, рук державу и книжку при них?" И вот некий Борж-ярыжка, вызвался совершить этот подвиг и доставил царю всё требуемое. Прося же о награде, он сказал «дозволь мне, государь, три года безданно жить, беспошлинно пить во всех кабаках…» В этом рассказе-легенде как и во всём облике царствования Иоанна Грозного выразился весь скат русского Третьего Рима. Он пришёл к ошибкам, порокам и преступлениям, которые повлекли за собой гибель для Второго Рима — Византии.

«Под влиянием самомнения, национальной исключительности укреплялось ДВОЕВЕРИЕ русского народа и затемнялся истинный христианский путь его, который строился на самоотречении, рядом с православием выдвигалась византийско-языческая вера в государство и государственную власть не как делегацию Божественной власти Христа» (Соловьёв «Византизм и Россия»).

В дальнейшем было некое равновесие государственной и церковной власти, равенство Царя и Патриарха — это период Филарета Никитича и Никона. Но, конечно, это время нельзя назвать временем исправления исторической ошибки московского двоеверия. Власть Филарета Никитича определялась личным признаком (его отцовским влиянием на молодого Царя). При Никоне же патриаршая власть определилась не как часть церковная, а как яркая устремлённость к клерикализму, к созданию особого вида московского папизма, к углублению Церкви в дела государственные. И именно эта неправильно понятая задача приятия царства Кесаря Церковью и дала два роковых результата. С одной стороны конкурируя с светской властью, церковная власть открыла себя и подставила под все светские удары, ослабила свою чисто духовную сущность. Таким образом, когда это двоевластие стало неудобным, царская власть отстранила власть патриаршую. И отстранила не только от государственных дел, но и нанесла ей великий ущерб в чисто церковных делах.

Вторым результатом Никоновской клерикальной политики был раскол, видевший в Никоне антихристианское начало и питавший его ошибками свою культурную косность. Суд над Никоном выявил весь грех, который накопила русская история. Суд обвинил его в клерикализме, т. е. в присвоении духовному авторитету функций светской власти, но оправдал в византийском подчинении церкви государству. Осудив раскольников, суд обратился за помощью против них к церковной власти! То есть сам впал в византизм. Этими двумя направлениями в русской церкви — клерикализмом и византизмом — была облегчена задача Петра,(второй подвиг самоотречения известный в русской истории). Именно от этих двух пороков Пётр очистил Церковь своей реформой.

Соловьёв не находит слов достаточно сильных, чтобы определить значение Петровской реформы. Для него Пётр был «историческим сотрудником Божиим, лицом истинно-провиденциальным или теократическим. В его лице Россия обличила Византийское искажение христианства». Пётр Великий избавил нас и от староверческой китайщины и от запоздалой пародии средневекового папства. Упразднение патриаршества и учреждение Синода — это была провиденциальная мудрость преобразователя, потому что им был положен предел клерикальной церкви (Стефан Яворский) и церкви народнической (раскольники).

На ряду с этим (и это надо подчеркнуть) Соловьёв знает, чем с самого начала был Синод для русской Церкви. Он приводит фразу Петра о необходимости «учинить духовную коллегию под наблюдением из офицеров, доброго человека, который бы синодское дело знал и смелость имел». Но когда он приводит эту фразу, то несомненно чувствует её кощунственный смысл Много и часто он пишет о награждении генерал-адьютантов аксельбантами, о том как в каких то приказах по министерству народного просвещения утверждается, что Царь есть духовный глава Церкви(цезеропапизм!) и прочее… И наряду с этим Соловьёв верит в провиденциальность акта Петра. Великого. Более того, он говорит «…это и освобождение крестьян является исполнением некоторых условий на пути к христианскому государству». Разумеется, что подобное противоречие у Соловьёва может быть понято только при одном допущении, что русский народ, выполняя возложенную на него с Богом миссию, не может сознательно понять её. Он является слепым орудием в руках Промысла. Реальные требования жизни, которым он отвечал, совершая тот или иной акт, совершенно не совпадали с идеальными заданиями его исторической миссии. Метафизика русского исторического процесса бессознательно перекрещивалась с его позитивным течением и давала почву для противоположных выводов. Так например, если коснуться области позитивной истории, призывая варягов, русский народ думал об укреплении своей государственности, а не о совершении акта самоотречения( что важно понять!). В области же метафизического понимания этого акта выступает на первый план не реальное укрепление государственности, а изначальное смирение русского народа «самоотречением, а не самоутверждением спасающегося от гибели». Совершенно также, подчиняясь реформе Петра, русский народ стремился к реально нужному ему орудию, а именно европейскому просвещению. Русская идея Соловьёва не может, конечно быть воспринята чисто историческим мышлением, где соблюдается причинная связь событий. Только метафизик может оценить правильность этой идеи. Особенно, если привести следующие слова Соловьёва: «Национальный вопрос в России есть вопрос не о существовании, а о достойном существовании.» (А знает ли позитивная история такой чисто моральный критерий, как достойное существование?) «Высший идеал русского Народа — Святая Русь, исключает всякое национальное самолюбие. Для России всегда необходим акт национального самоотречения, духовного самоотречения, духовного освобождения России». Опять же, может ли историк не метафизик подходить к историческому процессу с точки зрения высшего народного идеала? И не является ли этот идеал для него средней равнодействующей экономических, социальных, географических. Этнических и других начал, ведущих исторический процесс по линии причинной связи? Если это так, то, конечно, ни о каких актах национального самоотречения не может быть и речи. И далее Соловьёв пишет, что: «Ни нормандские завоеватели, ни немецкие мастера, не поглотили нашей народности. Дух, который водил наших предков за истинной Верой в Византию, за государственным началом к Варягам, за просвещением к немцам, этот дух всегда внушал им искать не своего, а хорошего» (Соловьёв «Национальный вопрос в России»).

Из этих выдержек наглядно явствует водимость русского народа. В порядке даже не двух, а ТРЁХ великих актов самоотречения Россия получила сначала Государственность, Веру и Просвещение. Тут только следует обратить внимание на некоторую специфическую особенность этих актов самоотречений по Соловьёву. Уже говорилось, что эти акты по существу своему бессознательны. Далее, они не являются всегда актами высокого морального достоинства, напряжённого исторического подвига, мы видим, что Соловьёв открытыми глазами смотрит на обратную сторону «медали» Петровских реформ. Они — только акты органического христианского смирения, утверждающего и ищущего «не своего, а лучшего». И наконец, что особенно важно, акты самоотречения, носят характер однократный, они не являются некой перманентной действующей силой, всё время сбивающей русский исторический процесс с пути самоутверждения. Так, однажды отрёкшись от своей несовершенной государственности, русский народ стал перманентно утверждаться в формах варяжской государственности. Так, однажды отрёкшись от несовершенного московского просвещения, он перманентно утверждается в формах западного просвещения и т. д.

Может быть, это и умаляло бы нравственный смысл соловьёвских актов самоотречения, если бы всё же по существу эта оценка не делалась Соловьёвым ретроспективно. С другой стороны, каждый раз когда русский дух отступал от христианского направления самоотречения и возвращался к тем или другим формам язычества, он обнаруживал полную несостоятельность. Он как бы кренил заданную историческую линию и не следовал истинному пути. Ведь так это было и в эпоху самого Соловьёва «ложный патриотизм подменил законные требования национальности — национализмом: это всё равно, что подменить понятие личности эгоизмом». (Соловьёв) «И в этом ложном уклоне выявляется всё грешное, что свойственно России, а именно — православие воспринимается как бытовой атрибут народа, государственная власть утверждает себя как глава Церкви, национальный эгоизм провозглашается единой разумной политической доктриной. Соловьёв не только знает, эти ложные уклоны, для него ясна и подлинная задача России: «Цель России в более прямой и всеобъемлющей службе христианскому делу, для которого государственность и мирское просвещение — суть только средства. РОССИЯ В МИРЕ ИМЕЕТ РЕЛИГИОЗНУЮ ЗАДАЧУ… Для этого необходимо отречься от церковной исключительности, необходимо свободное и открытое общение с церковными силами Запада».

Значит вот он, грядущий, спасительный акт самоотречения, нужно отречься от своей церковной исключительности! «Если мы верим во внутреннюю силу Восточной Церкви и не допускаем, что она может быть… (пропуск в рукописи)…, то мы должны желать общения с Западом. Самоотречение вселенское, православное дело, оно и наше русское дело. Вселенское дело Божие вполне согласно с лучшими особенностями русского народа. Святая Русь требует Святого Дела. Оно духовное примирение Востока с Западом, в богочеловеческом единстве вселенской Церкви».

Для того чтобы понять эту мысль Владимира Соловьёва, что в Богочеловеке Христе соединились три служения — первосвященническое, царское и пророческое (и ещё иное триединство), надо помнить о Триединстве Троицы — Отца, Сына и Святого Духа. И то и другое должно иметь реальное воплощение в историческом процессе. Для Соловьёва несомненны первосвященнические права, осуществлённые римским престолом, престолом Первоапостола Петра. Для Соловьева несомненен отпад Восточной Церкви от римской вселенской, кафолической. Восстановление этих первосвященнических прав, признание их, отречение от своей обособленности, вхождение в лоно кафолической Церкви, — вот в чём видит Соловьёв акт самоотречения, задача стоящая в новейшем периоде русской истории. С другой стороны, идея Святой Руси является идеей Православного Царства. Царское служение Христа является символическим в миссии русского народа. Пророческое служение Христа требует от истории воплощение свободного слова, свободной общественности: «Христианская Россия подражая самому Христу. Должна подчинить власть государства, царственную власть сына, — авторитету Вселенской Церкви, священству Отца и отвести подобающее место общественной свободе, — пророческому действию Духа. Русская идея, исторический долг России, требует от нас признания непрерывной связи с вселенским семейством Христа и обращение всех наших национальных дарований, всей мощи нашей Империи, на окончательное осуществление социальной Троицы. Где каждое из ТРЁХ главных органических единств — Церковь, Государство и Общество — безусловно свободно и державно, но не в отъединении от двух других (поглощая и истребляя их), но в утверждении безусловной внутренней связи с ними. Восстановить на земле этот верны образ Божественной Троицы — вот в чём Русская Идея!» (Соловьёв «Русская идея»).

Я уже говорила о неисторических подходах Соловьёва к подходам историческим, но какова бы ни была степень его чисто метафизического толкования русской истории, всё же основные факты, толкуемые им символически он неизбежно берёт из действительности.

Трудно и даже, может быть, не нужно критиковать по существу «Русскую идею» Соловьёва. В ней как и во всякой чисто умозрительной схеме, многое определяется изначальным заданием автора, т. е. потребностью найти ответ на мучащие его самого вопросы. Я уже говорила, что для понимания его построений необходимо принять целевую и смысловую установку русского исторического процесса. Самым существенным «в тактике» русской истории он считает «тактику самоотречения», именно она спасает и уводит русский народ от гибели. И надо помнить, что это христианское самоотречение в русской истории было актом не святых и подвижников, а бессознательным актом самого народа и его власти, имело иногда обличие грешное и мирское. Именно исходя из этих двух предпосылок попробуем проверить идею Соловьёва последними событиями русского исторического процесса.

* * *

Итак, решающий год в русской истории 1917-ый — оправдал или опроверг построения Соловьёва!? В русской истории 1917 год (трагический!) был ли он актом самоотречения? Первоначально два русских Царя отреклись от царской власти: это февраль-март 1917. В том же марте месяце народное представительство, восприявшее как бы блюстительство власти, в лице Комитета Государственной Думы, в свою очередь отреклось и передало власть Временному Правительству. Власть над русским православным царством потеряла самодовлеющее принципиальное значение. Она перестала быть чем-то абсолютно оформляющим русскую народную стихию. Это в области внутренних событий.

Далее, в мае, русский народ отрёкся от своего векового государственного чаяния, от цели всей имперской и великодержавной политики, — от Византийского венца, от Царьграда и проливов, от Креста на Св. Софии. Который должен был бы подтвердить историческую правильность пути России на Восток. И далее… во внешней политике, если подойти к термину «мир без аннексий и контрибуций» (созданному в Циммервальде и Кинтале и проводившейся в жизнь фактически только в России) если подойти к нему с точки зрения его самого нелепого внутреннего метафизического смысла, который видимо и не снился его создателям, — то в нём надо усмотреть последний предел отречения от национального и государственного эгоизма.

Метафизический аспект опять скрестился с реальностью Выводы для обоих совершенно различны.

И, наконец, октябрьский переворот (путч), как завершительный акт самоотречения! Брест-Литовск, расчленение России, её единого государственного лика, наконец её ИМЕНИ с подменой на СССР. У историка позитивиста, конечно найдётся много слов на такое толкование событий. Он скажет, что кабинетное доктринёрство одних и стихийная тяга домой других — вот единственная причина случившегося предательства русской государственности так. Только странное это совпадение кабинетного максималистического доктринёрства со стихийной обывательской тягой. Вспомним, что для Соловьёва никакие внешние отличия реформы Петра великого не меняли её провиденциального смысла. И если из «офицеров добрый человек, понимающий синодское дело и смелость имеющий» мог творить тайный смысл русского пути. То отчего не допустить, что оголтелая солдатская масса покидающая окопы, бессознательно совершала сокровенную задачу русского государственного самоотречения? Во всяком случае можно сказать, что русский народ последовательно показал, многими последовательными действиями, что идея христианского царства (заданная ему Соловьёвым) совершенно не является для него непреложной задачей. Нельзя делать вывод из этого, что русскому государству не быть, и что этот процесс отречения, есть перманентный. Отречение есть всегда акт однократный, он может быть покрыт грядущей историей. Единственно, что никакими событиями будущего времени не может быть покрыто, метафизическое отрицание Соловьёвской русской идеи христианского государства. Тут концепция Соловьёва отвергнута историей. Россия ещё может быть великим государством и это государство может принять облик православного, христианского государства, но критическая минута русской истории показала её основной смысл. Цель русского исторического процесса не определяется государственным и православным самоутверждением.

Но может быть 1917 год был лишь годом греха и срыва?

Может быть в нём не осуществилось пересечение метафизической и позитивной исторической линии, которое одно может определить его принципиальную значимость?

Может быть все события этого рокового года говорят лишь о предельной усталости русского народа или о смертельной болезни всего русского организма? Против таких предположений было бы трудно возражать если бы факты исторические не говорили об обратном. (Россия в начале века была на большом экономическом взлёте!)

Соловьёв требовал от русского народа самоотречения своей церковной исключительности. Требовал признания первосвященства Рима. А в данном событии произошёл обратный процесс — 1917 год восстановил Патриаршество в России.

В восстановленном Патриаршестве преодолены многие и многие церковные грехи Византии и Рима. В нём нет, несмотря на весь его авторитет — клерикализма (которого так боялся Соловьёв в Никоне), в нём нет стремления к светской власти и отделено пока(!) от неё пропастью. С другой стороны, Патриаршество, несмотря на жестокие внешние условия, лишено византийского цезаропапизма, оно не подчиняется светской власти и руководствуется совершенно иными внутренними законами.

Русское Патриаршество так приблизилось к формам идеального церковного управления и в такой степени духовно и метафизически само утвердилось, что ни о каком самоотречении не может быть и речи. Только, к этому надо добавит, что вошедшее в жизнь русское Патриаршество обагрено кровью мучеников и это своеобразный цемент и порука его «доброкачественности» и прочности.

Таким образом, для понимания смысла событий 1917 года необходимо учитывать и эту вторую линию. Иначе, можно говорить, что в актах самоотречения действовали лишь органические процессы разложения и распада.

В утверждениях Соловьёва на сегодняшний день есть две мысли, о которых следует сказать как о пророческих и действенных. Первая мысль — о великом религиозном смысле русской истории. И вторая мысль об акте самоотречения. На сегодня мы являемся свидетелями третьего акта самоотречения в русской истории. Нам необходимо его метафизически осмыслить и сделать соответствующие выводы.

Если о ее поэтическом и литературном даровании, по крайней мере раннего петербургского периода, можно судить по сборникам стихов «Скифские черепки» (1912) и «Руфь» (1916), прозаической повести «Юрали» и чрезвычайно интересным воспоминаниям об Александре Блоке 1924 г., то о художественной деятельности до последнего времени мы знали только со слов людей, близко знавших поэтессу: гимназических подруг, бестужевских сокурсниц — в России, за границей — С. Эрнста, Д. Бушена и соратника по борьбе во французском Сопротивлении — И. А. Кривошеина.

По их утверждению, изобразительное искусство занимало большое место в жизни Кузьминой-Караваевой. Она рисовала, занималась живописью и художественной вышивкой на протяжении всей своей жизни — с гимназических лет до последних трагических дней жизни в концлагере Равенсбрюк. «Она была настоящая художница», — утверждает Ю. Я. Эйгер-Мошковская, один из самых надежных свидетелей юности Лизы Пиленко. Действительно, в каталоге 1912 г. выставки «Союза молодежи» мы встречаем имя Е. Ю. Кузьминой-Караваевой в качестве экспонента. В окружении таких художников, как И. Машков, М. Ларионов, Н. Гончарова, О. Розанова (что само по себе свидетельствует о ее достаточно высокой профессиональной подготовке), дебютировала она как художник полотно «Змей-Горыныч». Местонахождение этой живописной работы в настоящее время неизвестно. Также нет точных сведений о судьбе большой папки рисунков и акварелей, которая, по свидетельству И. А. Кривошеина, была в доме поэтессы на улице Лурмель.

Поэтому небольшой карандашный рисунок — портрет художницы Н. С. Войтинской, поступивший в 1979 г. в отдел рисунка Русского музея, и несколько воспроизведений с работ Кузьминой-Караваевой в монографин С. Гаккеля, вышедшей в Париже в 1980 г., казалось единственным, что сохранилось из художественного наследия поэтессы и что давало нам представление о ее изобразительном творчестве. Тем более неожиданной и радостной была находка в 1980 г. целой группы акварелей и гуашей Кузьминой-Караваевой. Судьба их поистине удивительна. В 1918 г. Елизавета Юрьевна, как всегда, лето проводила в своем небольшом имении Дженета на побережье Северного Кавказа.

Дженета занимала большое место в жизни поэтессы. Сюда, в солнечную Дженету, с ее простыми земными радостями, здоровым физическим трудом, ощущением свободы и духовной раскрепощенности, бежала Елизавета Юрьевна от гнетущей атмосферы Петербурга 1910 г. Может быть, даже эти частые побеги были попыткой осуществить завет А. Блока -«бежать пока не поздно от нас умирающих», найти выход в природе, труде, соприкосновении с народом. Именно это посоветовал поэт юной Лизе Пиленко при их первой встрече в 1908 г. Позднее сама Кузьмина-Караваева писала о Дженете так: «Осенью на Черном море огромные, свободные бури. На лиманах можно охотиться на уток… Скитаемся в высоких сапогах по плавням. Вечером по берегу домой. В ушах вой ветра, свободно, легко. Петербург провалился. Долой культуру, долой рыжий туман, Башню, философию». Елизавета Юрьевна на всю жизнь сохранила горячую любовь к этому краю. Воспоминания о нем согревали ее в последние трудные годы жизни. Он был для нее источником вдохновения, давал творческий импульс, подспудно питал ее искусство.

И вот сюда, в Дженету, невзирая на трудности далекого пути и разрухи, в 1917 г. приехали на летние каникулы из Петербурга трое детей известного врача-психиатра А. П. Омельченко. Общение с Кузьминой-Караваевой оставило неизгладимый след в душах подростков, о чем свидетельствуют написанные почти через 60 лет воспоминания Е. А. Омельченко. Юные гости оказались эмоционально подготовленными и зрелыми для того, чтобы почувствовать и оценить незаурядность, интеллект и человеческое обаяние своей гостеприимной хозяйки. Как зачарованные, они слушали ее поэму «Мельмот-Скиталец» по мотивам романа Метьюрина, над которой, видимо, работала в это время Елизавета Юрьевна:

На желтом берегу, раскинув невода
Чуть розоватой сеткой,
Мы будем наблюдать, как пенится вода,
И как за нысом сгниет лодка без следа,
Качаемая зыбью редкой.

Мы будем наблюдать, как зорь багровых власть
Повыше заалеет кротко,
И как зажглась огнями бухты черной пасть,
Как бьется на ветру развязанная снасть,
И вдалеке чернеет лодка.

Вот люди пронесли какой-то темный тюк;
В заглушенных словах их тайна.
С высокой мачты вымпел мечется на юг,
И ветром донеслось с чернеющих фелюг
Как заклинанье моря — майна!

С неменьшим удивлением и восторгом следили они, как в ловких руках Елизаветы Юрьевны мелькают ножницы и из тонкого картона возникают удивительные миниатюрные силуэты, а из-под кисти быстро, без подготовительного карандашного рисунка — яркие, необычные, волнующие воображение акварели.

Осенью, уезжая в Петербург, дети Омельченко увозили с собой машинописную рукопись «Мельмота-Скиталъца» и папку с акварельными рисунками, полученными в подарок от Елизаветы Юрьевны. Кузьмина-Караваева вручила свой дар в надежные руки, благодаря им его пощадило время — революция, войны, блокада; они сохранили его, как самую драгоценную реликвию, и эта папка рисунков — единственное, что осталось из ее наследия на ее Родине! Так благодаря семье Омельченко в биографию поэтессы — вошел целый пласт новых материалов, расширяющих наше представление о ее творчестве. Но, думается, что значение его выходит за эти рамки: новые материалы представляют интерес и с точки зрения общих вопросов истории культуры начала XX в. Так, поэма Кузьминой-Караваевой «Мельмот-Скиталец» явилась логическим завершением судьбы романа Метьюрина в России и истории его претворения в произведениях русских писателей и поэтов. Не случайно академик М. П. Алексеев, ознакомившись с рукописью поэмы, расценил ее как «интересный литературный документ XX века» и кратким ее анализом в последнем издании «Мельмота» закончил послесловие о влиянии романа английского писателя на русскую литературу.

Думается, что неменьший интерес представляют и найденные рисунки, характеризующие творчество Кузьминой-Караваевой в области изобразительного искусства. Дело в том, что Кузьмина-Караваева — фигура типичная для русской художественной интеллигенции начала XX в. Широкая образованность, интерес к философии и богословию, мировой литературе, поэзии, театру, изобразительному искусству были присущи ей с юных лет. На башне Вячеслава Иванова, где в 1910-е годы бывала начинающая поэтесса, в литературно-артистическом салоне «Бродячая собака» велись страстные споры о путях развития современной поэзии и искусства. Здесь формировались художественные взгляды и вкусы Кузьминой-Караваевой, несущие на себе отпечаток этого сложного и противоречивого времени, беспощадную и точную характеристику которого дала сама поэтесса: «Непередаваем этот воздух 1910 года. Думаю, не ошибусь, если скажу, что культурная, литературная, мыслящая Россия была совершенно готова к войне и революции. В этот период смешалось все. Апатия, уныние, упадничество — и чаяние новых катастроф и сдвигов. Мы жили среди огромной страны словно на необитаемом острове. Россия не знала грамоту — в нашей среде сосредоточилась вся мировая культура: цитировали наизусть греков, увлекались французскими символистами, считали скандинавскую литературу своею, знали философию и богословие, поэзию и историю всего мира, в этом смысле были гражданами вселенной, хранителями великого культурного музея человечества. Это был Рим времен упадка. Мы не жили, мы созерцали все самое утонченное, что было в жизни, мы не боялись никаких слов, мы были в области духа циничны и не целомудренны, в жизни вялы и бездейственны. В известном смысле мы были, конечно, революция до революции — так глубоко, так беспощадно и гибельно перекапывалась почва старой традиции, такие смелые мосты бросались в будущее. И вместе с тем, эта глубина и смелость сочетались с неизбывным тлением, с духом умирания, праздности, эфемерности. Мы были последним актом трагедии — разрыва народа и интеллигенции». Одной из характерных черт русской культуры предреволюционных лет является художественный дилетантизм. Многие поэты и теоретики нового искусства занимались художественной практикой. Поэтами и художниками были Сергей Городецкий и Владимир Маяковский, Елена Гуро. Врач по образованию, Николай Кульбин рисовал, занимался живописью, в технике литографии выполнил серию острых, чрезвычайно выразительных портретов своих современников — поэтов и художников: В. Хлебникова, М. Кузьмина, Д. Бурлюка и др. Не менее интересную серию литографированных портретов деятелей литературы и искусства начала XX в. оставила Н. С. Войтинская, художница, писательница и переводчица.

Не видел непроходимой грани между изобразительным искусством и литературой и Александр Блок. Он был поэтом, который широко использовал зрительные ассоциации, рисовал сам и выразил свое отношение к изобразительному творчеству в статье «Краски и слова» (1905). По мнению А. Блока, «искусство красок и линий позволяет всегда помнить о близости к реальной природе и никогда не дает погрузиться в схему… Живопись учит смотреть и вицеть… Благодаря этому живопись сохраняет живым и нетронутым то чувство, которым отличаются дети». Блок считал, что человек, причастный к искусству, должен уметь рисовать, потому что умение материализовать впечатления помогают писателю сохранить «живую душу», живое слово, чему пример — свободные рисунки пленительных женских профилей на полях пушкинских рукописей. Еще более определенно развивает эту мысль Блок в статье «Без божества, без вдохновенья» (1921): «Россия — молодая страна, и культура ее — синтетическая культура. Русскому художнику нельзя и не надо быть «специалистом». Писатель должев помнить о живописце, архитекторе, музыканте… Так же, как неразлучимы в России живопись, музыка, проза, неотлучимы от них и друг от друга — философия, религия, общественность, даже — политика». Этот взгляд на изобразительное искусство, судя по всему, разделяла и Кузьмина-Караваева. Во всяком случае, литература и поэзия шли в ее жизни рука об руку с творчеством изобразительным.

Что известно о художественном образовании Кузьминой-Караваевой? Начало его было заложено в частной гимназии Л. С. Таганцевой, одном из лучших учебных заведений Петербурга. Преподавание гуманитарных предметов в гимназии было на высоком уровне. Четырнадцатилетняя Лиза Пиленко пришла в гимназию в пятый класс и сразу попала в атмосферу горячего и действенного интереса к искусству. Уже здесь, на уроках рисования, очень серьезно поставленных в гимназии, проявилась яркая одаренность девочки. По свидетельству Е. Л. Таль, рисунок в гимназии вела одна из сестер Шнейдер, известных художниц-акварелисток, Варвара Петровна. Сестры Шнейдер были экспонентками многих петербургских акварельных выставок, страстно увлекались народным искусством и русским орнаментом, были дружны с Н. К. Рерихом. Широкая образованность художниц, интерес к философско-нравственным проблемам, присущий им, по-видимому, импонировали юной Лизе Пиленко, и это не могло не сказаться на становлении ее личности и формировании художественных вкусов.

«Она рисовала охотно и много, и рисовала она не просто хорошо,- вспоминает ближайшая подруга Лизы Пиленко этих лет Ю. Я. Мошковская-Эйгер. — На каждом рисунке лежала печать неповторимого своеобразия и таланта. В гимназии мы рисовали банальные пшсовые орнаменты, и некоторые из пас научились их рисовать правильно и точно, может быть, даже изящно. А вот в рисунке Лизы, резком и подчеркнутом, всегда была выделена какая-то идея, остальное было сделано небрежно, как бы едва намечено. Я до сих пор помню ее рисунки, поразившие меня тогда… Она научила меня понимать и живопись как искусство, проникать в самую сущность людей и вещей».

Уже в пятом классе, вспоминает Мошковская, девочки были в курсе литературных, театральных и музыкальных событий Петербурга, увлекались поэзией Бальмонта, Брюсова, Блока, Ахматовой, посещали, выставки «Мир искусства». Их любимыми, художниками были А. Бенуа, Е. Лансере, К. Сомов, Б. Кустодиев, Н. Альтман, они поклонялись Комиссаржевской, не пропускали концертов Гофмана и Кубелика.

В эти же годы Кузьмина-Караваева сблизилась с начинающей художницей Н. С. Войтинской, в доме которой собирались писатели, критики, художники — Анна Ахматова, К. Сомов, М. Волошин, С. Грузенберг, Аким Волынский, балерина Карсавина, Николай Кульбин и др. Сама Войтцнская в 1908 г. только что вернулась из-за границы, где занималась литографией в частных студиях Берлина и Парижа. Она была в курсе новейших направлений современного западного искусства, рисовала в студии Родена, посещала выставки парижских салонов. Возвратясь в Петербург, Войтинская по заказу журнала «Аполлон» принялась за работу над серией портретов. М. Добужинский, А. Бенуа, М. Кузьмин и другие деятели искусства — ее модели. Круг художественных общений широк, для юной Лизы Пиленко Войтинская — тот человек, который мог удовлетворить ее жадный интерес к изобразительному искусству. Возможно, на формирование ее вкусов оказала влияние и Соня Бодуэн де-Куртене, молодая художница, постоянный экспонент выставок «Союза молодежи» и ближайшая подруга Войтинской. Может быть, именно поэтому дебют Кузьминой-Караваевой в качестве художницы связан с этим объединением. Проявляла Елизавета Юрьевна интерес и к творчеству Пикассо, о котором в это время много говорили в художественных кругах Петербурга и Москвы.

Как же трансформировались все эти художественные впечатления в творчестве самой Кузьминой-Караваевой?

Об этом нельзя судить однозначно, так как сохранившиеся рисунки случайны и, видимо, не могут характеризовать исчерпывающе полно ее художественное наследие. Причем даже в этих трех десятках дошедших до нас работ можно усмотреть различные устремления и поиски. Все они выполнены не позднее середины 1917 г. Однако многие из них могли быть выполнены и гораздо раньше: в Дженету Кузьмина-Караваева ездила часто, а рисовала, по утверждению ее племянника П. Лукирского, который тоже помнит свое неоднократное пребывание в доме Елизаветы Юрьевны, всегда. Большая часть работ из собрания Омельчепко выполнена в своеобразной и редко встречающейся технике акварели, покрытой воском, несколько карандашных рисунков слегка подцвечены акварелью, а два этюда выполнены на бумаге маслом. Один из них, изображающий женщин, давящих виноград в огромых бочках, явно сделан с натуры и отражает быт Дженеты, в которой виноделие было главным занятием. Написанный широким пастозным мазком, еще несгармонированный по цвету, он мог служить подготовительным материалом для какого-нибудь задуманного Елизаветой Юрьевной полотна.

На втором этюде — пасмурный день, два дерева с еще голыми ветвями на фоне средневекового замка. Этюд написан в изысканной серебристой гамме, дробный жирный мазок, напоминающий мозаику, лепит форму, передает зыбкость световоздушной среды. В отличие от предыдущего этот этюд вряд ли написан в России. Вернее всего, он выполнен в немецком курортном городке Наугейме, который оставил глубокий след в жизни А. Блока и который в апреле 1912 г. посетила Кузьмина-Караваева. Во время поездки Елизавета Юрьевна много рисовала. В одном из писем к А. Блоку она писала о том, как, запертая садовником на башне во Фридберге («чтобы я могла много рисовать»), она любовалась буро-красными крышами, парком с серыми дорожками и яблонями с еще черными ветвями.

Оба этюда своей манерой свидетельствуют о том, что импрессионистическая живопись была знакома Елизавете Юрьевне и в эти годы, видимо, больше всего соответствовала ее творческим исканиям.

Из графических работ интересен и стилистически наиболее определен вариант обложки к сборнику стихов Кузьминой-Караваевой «Руфь». Этот лист — единственная датированная работа среди найденных рисунков. До сих пор было неизвестно, кем была выполнена обложка этого сборника, вышедшего в свет в 1916 г.

В отличие от сборника «Скифские черепки», где указан в качестве автора обложки Сергей Городецкий, в этом издании художник не назван. И только благодаря варианту обложки из собрания Омельченко, очень близкого к варианту, с которым сборник увидел свет, стало известно, что он исполнен самой поэтессой. Первый вариант относится к 1915 г. — этот год вмонтирован в композицию листа и несет, помимо информационной, и декоративную нагрузку. По стилю рисунок близок поздней мирискусснической книжной графике с ее изысканностью и любовью к орнаментике. В нем уже найдено основное решение — пропорции и членения листа, шрифт текста и его расположение. Однако в окончательном варианте Кузьмина-Караваева убрала орнаментальные украшения в виде цветочных гирлянд по бокам и сноп колосьев с серпом справа и слева от названия. Выполненные черной тушью рамка и членения листа заменены в издании золотыми полосками. Это сделало обложку строже, лаконичнее, собраннее и привело ее в большее соответствие с содержанием книги.

«Руфь» — самая зрелая и интересная работа молодой поэтессы. В ней нашли место размышления о жизни, о предопределенности выбранного пути, о долге, ответственности за все и причастности ко всему, что происходит в мире. Религиозная устремленность сочетается в ней с утверждением радости земного бытия и труда, примером чему может служить ее стихотворение «Преображенная земля».

Взлетая в небо, к звездным млечным рекам
Одним размахом сильных белых крыл,
Так хорошо остаться человеком,
Каким веками каждый брат мой был.

И вдаль идя крутой тропою горной,
Чтобы найти взросший древний рай,
На нивах хорошо рукой упорной
Жать зреющих колосьев урожай.

Читая в небе знак созвездий каждый
И внемля медленным свершеньям треб,
Мне хорошо земной томиться жаждой
И трудовой делить с земными хлеб.

Видимо, это стихотворение продиктовало Кузьминой-Караваевой первое графическое решение обложки, от которого она затем отказалась. Художественное чутье подсказало ей, что, сняв момент излишней повествовательности и конкретности, она сделает тем самым книгу более органичной и цельной, простая, лаконичная обложка будет более точным ее камертоном.

Притча о пяти мудрых и пяти немудрых девах. 1913-1917 г.г.

Среди сохранившихся работ Кузьминой-Караваевой почти нет «чистых» рисунков — почти все они слегка подцвечены акварелью, как, например, рисунок «Вавилонская башня», несущий на себе печать увлечения и знания старого западноевропейского рисунка. Но большая часть работ из собрания Омельченко выполнена в редко встречающейся технике акварели или гуаши, сверху покрытой тонким слоем воска, а некоторые листы, возможно, просто написаны восковыми красками. Сейчас трудно ответить на вопрос, почему такую необычную технику — близкую античной энкаустике — выбрала Кузьмина-Караваева и какой технологией она пользовалась. В России в эти годы в технике энкаустики никто не работал, и только в конце 1920-х годов в этой области стал экспериментировать художник В. В. Хвостенко. Не исключено, что рисунки Кузьминой-Караваевой ему были известны, а может быть, даже послужили толчком к изучению энкаустики.

Относительно же работ Кузьминой-Караваевой, вернее, техники их исполнения, можно предположить, что в это время поэтесса переживала увлечение искусством Востока, знала Фаюмский портрет, коллекция которого поступила в 1912 г. в Музей изящных искусств из собрания В. С. Голенищева. Но еще более вероятным кажется знакомство Елизаветы Юрьевны с писанными восковыми красками иконами из Синайского монастыря, находившимися в Церковно-археологическом музее Киевской духовной академии. В рисунках Кузьминой-Караваевой есть с ними сходство в употреблении ровных цветных фонов, глубоких коричневых и синих теней, в подчеркнутой оконтуренности изображения. А может быть, в приверженностн к этой технике сказалось желание воплотить впоследствии рисунки в настенных росписях? Ведь именно в этом было назначение энкаустики у античных художников!

Ангелы трубящие. Акварель. 1912-1917 г.г.

Во всяком случае, яркие, полные экспрессии, плотные по фактуре такие рисунки, как «Трубящие ангелы», «Встреча Анны и Елизаветы», «Благовещение» и др., заставляют думать о них как о подготовительных этюдах к настенным росписям. Да и в композициях их, несмотря на небольшой размер, угадывается талант художника-монументалиста. Приближенные к зрителю и укрупненные головы пророков, с резкими тенями на лицах и контрастирующие с фоном, кажутся напряженно спокойными, сосредоточенными и воспринимаются как детали монументальной росписи («Пророки»).

Фигура юноши в акварели «Пастырь» срезана краем и также приближена к первому плану, широкой волной краски намечен второй план, не разрушая плоскости листа, на контрастном цвете строит художница перспективу. «Фресковость» присуща почти всем рисункам этой группы. Их легко себе представить в качестве росписей церковных интерьеров, подкупольных сводов или алтарей. Формат листов, скругленных по верхнему краю, архитектоничность их усиливают это впечатление. И, видимо, действительно найденные в них композиционные и цветовые решения впоследствии были воплощены Кузьминой-Караваевой в росписях двух парижских церквей. Первый дом поэтессы — Вилла де Сакс — располагался в VII округе Парижа. Одна из комнат второго этажа была превращена Елизаветой Юрьевной в домовую церковь, которую она сама расписала. Описание фресок этой церкви дает в своей книге С. Гаккель: «Над северными и южными дверями в алтарь парили на голубом фоне белоснежные серафимы и херувимы, рядом и ниже были веселые узоры из цветов в современном русском стиле, напоминающем работы Гончаровой».

В качестве аналогии к этому описанию С. Гаккеля можно привести акварель Кузьминой-Караваевой «Интерьер Храма» с ее насыщенным голубым цветом, с вкраплениями легких золотистых мазков, с белоснежными пятнами крыльев ангелов, как бы примостившимися в подкупольном пространстве, веселым орнаментальным рисунком на их платье и сводах храма. Вполне вероятно, что многие акварели предреволюционных лет послужили для Елизаветы Юрьевны тем художественным багажом, запасом композиционных и колористических решений и находок, которые помогли ей впоследствии в работе над фресковыми росписями. Несомненна и тематическая близость многих из них к тому, что было воплощено ею в последующие годы в росписях интерьера ее второго дома («Царь Давид», варианты «Тайной вечери» и др.).

Второй дом Кузьминой-Караваевой — общежитие для бедных и бездомных на улице Лурмель, последнее обиталище поэтессы. Он был, благодаря неукротимой энергии Елизаветы Юрьевны, крайне стесненной в средствах, перестроен из конюшни и преображен благодаря ее вкусу и таланту: расписан фресками, украшен вышивками. Вот как его описывает С. Гаккель: «Мать Мария с помощниками освободила здание от стойл, которые напоминали о прежних временах, и переделала здание… Малообещающее, заброшенное и замусоренное помещение преобразилось. Некоторые иконы писались монахиней Иоанной (Рейтлингер), некоторые были пожертвованы. Остальные писались и украшались вышивкой самой матерью Марией. Вышивкой она также украшала стены. Наверху вдоль правой стены тянулась «житийная» вышивка, посвященная царю Давиду, над царскими вратами позднее висела замечательная «Тайная Вечеря», вышитая, как всегда, без предварительных рисунков, в тяжелые 1940-1941 годы. Облачения тоже были ее работы. Окна она расписала растительным узором».

О том, что Елизавета Юрьевна виртуозно владела техникой древнерусского шитья и была замечательной вышивальщицей, свидетельствует в своих неопубликованных воспоминаниях «Три года в Париже» и Т. Милютина, хорошо знавшая поэтессу. Ее поразила вышивка «Чудесный улов», над которой в это время трудилась Кузьмина-Караваева: «Это вышивание было необычно и очень нас занимало. Между кружками пяльцев была натянута плотная материя, на которой ровно ничего не было нарисовано (Елизавета Юрьевна рисовала прекрасно). На этой поверхности появлялись причудливые рыбы, горбились их спины, сверкала чешуя, извивались хвосты. Елизавета Юрьевна знала стелящиеся и покрывающие швы старинного иконного шитья, и нитки, подобранные ею, были необычайных тонов».

К сожалению, кроме этих воспоминаний, у нас почти нет сведений о художественном творчестве поэтессы за границей. Несколько воспроизведений С. Гаккеля — единственное, чем мы располагаем. Судя по всему, она работала в прежней манере, стилистически ее росписи близки акварелям предреволюционных лет. Можно только жалеть, что время не пощадило церкви, расписанной Елизаветой Юрьевной, и нам остается только догадываться о том, как она реализовывала несомненно присущий ей талант художника-монументалиста. И все-таки существует еще один аспект в творчестве Кузьминой-Караваевой, к сожалению мало нам известный, — ее беглые, но чрезвычайно выразительные, полные глубокой жизненной правды натурные рисунки. Пример таких работ — уже известный карандашный портрет художницы Н. С. Войтинской и опубликованный в книге С. Гаккеля карандашный рисунок, изображающий младшую дочь художницы — Настеньку. Серию ее портретных зарисовок Елизавета Юрьевна выполнила при трагических обстоятельствах — у постели больной девочки в Институте Пастера в Париже, где она в течение двух месяцев тяжело умирала от менингита. Неотлучно находясь при дочери и чтобы развлечь ее, Елизавета Юрьевна делала с нее наброски. Так появилась серия этих выразительных и глубоко трагических зарисовок. На них изображено худенькое, одухотворенное страданием лицо измученной болезнью и жаром девочки. Рисунки помечены разными часами 7 марта 1926 г., последним днем в жизни Насти.

Известно, что после смерти дочери глубоко потрясенная горем Е. Ю. Кузьмина-Караваева приняла монашеский постриг, получив имя матери Марии и место аскезы — «пустыню человеческого сердца». Однако вопреки традиции Елизавета Юрьевна осталась «монахиней в миру». Монастырский быт, отрешенность от мирских забот и человеческих страданий были глубоко чужды ее активной бунтарской натуре. Больше всего ее возмущал и вызывал протест комфорт духовный:

Посты и куличи. Добротный быт.
Ложиться в полночь, подниматься в девять.
Размеренность во всем — в любви и гневе.
Нет, этим дух уже по горло сыт.
Не только надо этот быт сломать,
Но и себя сломать и искалечить,
И непомерность всю поднять на плечи
И вихрями чужой покой взорвать, —

писала она со свойственной ей страстностью.

Так началось монашество матери Марии, не предусмотренное никакими церковными канонами и вызывающее резкое осуждение в эмигрантской среде, считающей, что монашество ее «отдает коммунизмом».

Поэтическое творчество Елизаветы Юрьевны этих лет пронизано неприятием мещанского буржуазного быта, гнетущей духовной атмосферы Европы кануна второй мировой войны.

Не то, что мир во зле лежит, не так!
Но он лежит в такой тоске дремучей!
Все сумерки, а не огонь и мрак,
Все дождичек — не грозовые тучи.
Ты покарал за первородный грех
Не ранами, не гибелью, не мукой —
Ты в мире просто уничтожил смех
И все пронзил тоской и скукой.

Героическая деятельность матери Марии в годы второй мировой войны и ее смерть в газовой камере концлагеря Равенсбрюк теперь широко известны. Когда гитлеровцы оккупировали Францию, Кузьмина-Караваева бесстрашно включилась в борьбу. Общежитие на улице Лурмель стало одним из центров антифашистского Сопротивления. Здесь от рук гестапо скрывали еврейских детей, русских военнопленных, отсюда вели пути в нейтральную зону.

Вера в победу не покидала Елизавету Юрьевну ни на минуту. «Я не боюсь за Россию, — повторяла она. — Я знаю, что она победит. Наступит день, когда мы узнаем по радио, что советская авиация уничтожила Берлин. Потом будет «русский период истории». России предстоит великое будущее. Но какой океан крови».

Арестованная по доносу, Елизавета Юрьевна была отправлена в Равенсбрюк, один из самых страшных нацистских лагерей. Здесь величие духа этой замечательной женщины проявилось особенно ярко. Она была духовной и моральной опорой своих товарищей — заключенных вместе с ней французских коммунисток и участниц Сопротивления. Читала стихи, рассказывала о России, А. Блоке, перевела на французский язык «Катюшу», и ее, невзирая на запрет, пели узницы концлагеря. И до последних дней жизни в ней не умирал художник. Даже в этих невероятных условиях, терпя голод, холод, непосильный труд и жестокие побои, Елизавета Юрьевна находила в себе силы творить — она вышивала.

В лагере была вышита икона «Пресвятая дева с распятым младенцем», по словам очевидицы Инны Вебстер, производившая сильнейшее впечатление, и создана вышивка «Высадка союзных войск в Нормандии». История создания этого последнего произведения Кузьминой-Караваевой рассказана Розанной Ласкру, бывшей заключенной лагеря Равенсбрюк. Она сохранила вышитый летом 1944 г. по ее просьбе матерью Марией платок, изображающий долгожданную высадку союзных войск в Нормандии. По ее словам, платок мать Мария «вышивала во время перекличек, почти не глядя, без рисунка… «киевским швом». Материя — это моя лагерная косынка… Краски доставала приятельница полька, работавшая по окраске эсэсовских рубашек. Нитки мы добыли из обмоток электрических проводов, разрезанных и обнаженных с пмощью лагерных машин Сименс. Игла была похищена в немецкой портняжной мастерской Биндера Ула, палача-мучителя. Солагерницы принесли все это с опасностью для жизни, чтобы была создана эта вышивка- этот шедевр». По словам Р. Ласкру, мать Мария взялась за вышивку, потому что проиграла пари: она утверждала, что русские одержат победу прежде, чем высадятся англичане. «Все, кто участвовал в создании вышивки, тем самым праздновали высадку».

31 марта 1945 г., за две недели до освобождения концлагеря Равенсбрюк, мать Мария погибла в газовой камере.

В советском литературоведении пока нет монографии о Е. Ю. Кузьминой-Караваевой. Мы еще очень плохо знаем литературное и поэтическое творчество предвоенных и военных лет, а Елизавета Юрьевна, несмотря на бытовую неустроенность и занятость, продолжала много и плодотворно работать. Ее сборники дореволюционных стихов — антикварная редкость и имеются только в крупнейших библиотеках страны. И конечно, только в «первом приближении» мы знаем ее изобразительное творчество. Художественное наследие Кузьминой-Караваевой пока исчерпывается тремя десятками работ. Безусловно, этого очень мало для того, чтобы сделать окончательные выводы о ее творческой индивидуальности и найти ей место в том многообразном и стремительном потоке, каким нам представляется изобразительное искусство и художественная жизнь 1910-х годов. И все-таки самые предварительные выводы, думается, можно сделать. Нам кажется, что художественные поиски Кузьминой-Караваевой лежат в той же; плоскости, что и ее ближайшего окружения — художников нового искусства. Определенное сходство ее работ можно обнаружить с работами Натальи Гончаровой, например «Богоматерь с младенцем» 1909 г.; акварель Кузьминой-Караваевой «Красный город» и по своему антивоенному звучанию, и по художественному решению вызывает в памяти гончаровский цикл «Война». Тематическую близость и сходство формальных решений можно усмотреть и с ранними работами В. Ходасевич (например, ее полотном «Бегство в Египет»). И наконец, самые близкие аналогия — рисунки и карандашные эскизы Н. С. Войтинской, хранящиеся в Государственной публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. В них есть непосредственная перекличка тем «пророков» и «пастырей» с рисунками Кузьминой-Караваевой. И последнее имя, oкоторое можно назвать в этом ряду, — Соня Бодуэн де-Куртене, ставшая известной польской художницей-монументалисткой. Выполненная ею в 1927 г. и известная нам по фотографии роспись собора в Конине на тему «Крещение Польши» при всем различии манер имеет и определенное стилевое сходство с работами Кузьминой-Караваевой. Все это говорит о том, что, судя по всему, творческие поиски Кузьминой-Караваевой лежали в этом русле развития современного ей нового искусства. И не сложись ее творческая судьба так трагически, ее художественное дарование, наверное, реализовалось бы с большей полнотой. Но даже то немногое из ее художественного наследия, что дошло до нас, дает право утверждать, что Елизавета Юрьевна была человеком незаурядного дарования и таланта, была «настоящая художница», имеющая свое видение и свою художественную манеру, обладающая острым глазом и великолепным чувством цвета. Об этом с очевидностью говорят обретенные Русским музеем рисунки. Думается, они помогут будущим исследователям воссоздать еще одну грань творчества такой замечательной личности, какой была русская поэтесса Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева.

Пастырь. Цв. акварель. 1912 г.

Встреча Анны и Елизаветы. 1912-1915 г.г.

Царь Давид. Акварель. 1912-1915 г.г.

Георгий Раевский «О поэзии м. Марии»

Из серии стихов «СТРАНСТВИЯ» 1931 г.

* * *

На закате загорятся свечи
Всех соборных башен крутолобых.
Отчего же ведаешь ты, вечер,
Только тайну смерти, жертвы, гроба?
Вечер тих, прозрачен и неярок.
Вечер, вечер, милый гость весенний,
С севера несу тебе подарок
Тайну жизни, тайну воскресенья.

Страсбург. 1931, весна

* * *

Кто я, Господи? Лишь самозванка,
Расточающая благодать.
Каждая царапинка и ранка
В мире говорит мне, что я мать.
Только полагаться уж довольно
На одно сцепление причин.
Камень, камень, Ты краеугольный,
Основавший в небе каждый чин.
Господи, Христос — чиноположник,
Приобщи к работникам меня,
Чтоб ответственней и осторожней
Расточать мне искры от огня.
Чтоб не человечьим благодушьем,
А Твоей сокровищницей сил
Мне с тоской бороться и с удушьем,
С древним змием, что людей пленил.

Гренобль, 1932

Из цикла «ОЖИДАНИЕ»

***

За этот день, за каждый день отвечу, —
За каждую негаданную встречу, —
За мысль и необдуманную речь,
За то, что душу засоряю пылью
И что никак я не расправлю крылья,
Не выпрямлю усталых этих плеч.
За царский путь и за тропу пастушью,
Но, главное, — за дани малодушью,
За то, что не иду я по воде,
Не думая о глубине подводной,
С душой такой крылатой и свободной,
Не преданной обиде и беде.
О, Боже, сжалься над Твоею дщерью!
Не дай над сердцем власти маловерью.
Ты мне велел: не думая, иду…
И будет мне по слову и по вере
В конце пути такой спокойный берег
И отдых радостный в Твоём саду.

22 августа 1933 г.

* * *

Я знаю, зажгутся костры
Спокойной рукою сестры,
А братья пойдут за дровами,
И даже добрейший из всех
Про путь мой, который лишь грех,
Недобрыми скажет словами.
Не будет гореть мой костёр
Под песнопенье сестёр,
Под сладостный звон колокольный,
На месте на Лобном, в Кремле,
Иль здесь, на чужой мне земле,
Везде, где есть люд богомольный.
От хвороста тянет дымок,
Огонь показался у ног
И громче напев погребальный.
И мгла не мертва, не пуста,
И в ней начертанье креста —
Конец мой! Конец огнепальный!

Париж, 17 июля 1938 г.

* * *

Запишет все слова протоколист,
А судьи применят законы.
И поведут. И рог возьмёт горнист.
И рёв толпы… И колокола звоны…
И крестный путь священного костра,
Как должно, братья подгребают уголь.
Вся жизнь, — огонь, — паляще и быстра.
Конец… как стянуты верёвки туго.
Приди, приди, приди в последний час.
…Скрещенье деревянных перекладин.
И точится незримая для глаз
Веками кровь из незаживших ссадин.

Париж, 17 апреля 1938 г.

Из цикла «ПОКРОВ»

***

Ни формулы, ни мера вещества,
И ни механика небесной сферы
Навек не уничтожат торжества
Без чисел, без механики, без меры.
Нет, мир, с тобой я говорю, сестра,
И ты сестру свою с любовью слушай,
Мы — искры от единого костра,
Мы — воедино слившиеся души.
О, Мир, о мой одноутробный брат,
Нам вместе радостно под небом Божьим
Глядеть, как Мать воздвигла белый плат
Над нашим хаосом и бездорожьем.

* * *

Два треугольника — звезда,
Щит праотца, отца Давида,
Избрание — а не обида,
Великий дар — а не беда.
Израиль, ты опять гоним,  —
Но что людская воля злая,
Когда тебе в грозе Синая
Вновь отвечает Элогим!
Пускай-же те, на ком печать,
Печать звезды шестиугольной,
Научатся душою вольной
На знак неволи отвечать.

Париж, 1942 г.

Из цикла стихов «ЗЕМЛЯ»

***

Нет, Господь, я дорогу не мерю, —
Что положено, то и пройду.
Вот услышу опять про потерю,
Вот увижу борьбу и вражду.
Я с открытыми миру глазами,
Я с открытою ветру душой;
Знаю, слышу — Ты здесь, между нами,
Мерой меришь весь путь наш большой.
Что-же? Меряй. Мой подвиг убогий
И такой неискупленный грех,
Может исчислением строгий, —
И найдёшь непростительней всех.
И смотреть я не буду на чашу,
Где грехи мои в бездну летят,
И ничем пред Тобой не украшу
Мой разорванный, нищий наряд.
Но скажу я, какою тоскою
Ты всю землю свою напоил,
Как закрыты дороги к покою,
Сколько в прошлом путей и могил.
Как в закатную серую пору
Раздаётся нездешний набат
И видны истомлённому взору
Вихри крыльев и отблески лат.
И тогда, нагибаясь средь праха,
Прячась в пыльном, земном бурьяне,
Я не знаю сомненья и страха,
Неповинна в свершенной вине.
Что-ж? Суди! Я тоскою закатной
Этим плеском немеркнувших крыл
Оправдаюсь в пути безвозвратном,
В том, что день мой не подвигом был.

Париж, 1941г.

* * *

Не голодная рысит волчиха,
Не бродягу поглотил туман,
Господи, не ясно и не тихо
Средь Твоих оголодавших стран.
Над морозными и льдистыми реками
Реки ветра шумные гудят.
Иль мерещится мне только между нами
Вестников иных тревожный ряд?
Долгий путь ведёт нас всех к покою,
(Где уж там, на родине, покой?)
Лучше по звериному завою,
И раздастся отовсюду вой.
Посмотрите, — разметала вьюга
Космы дикие свои в простор.
В сердце нет ни боли, ни испуга,
И приюта нет средь изб и нор.
Нашей правды будем мы достойны,
Правду в смерть мы пронесём, как щит.
Господи… неясно, неспокойно
Солнце над землёй Твоей горит.

Париж, 1937г.

Из цикла «СМЕРТЬ»

***

Только к вам не заказан след,
Только с вами не одиноко,
Вы, — которых уж больше нет,
Ты, моё недреманное Око.
Точно ветром колеблема жердь,
Я средь дней… И нету покоя.
Только вами, ушедшими в смерть
Оправдается дело земное.
Знаю, знаю, — немотствует ад.
Смерть лишилась губящего жала.
Но я двери в немеркнущий сад
Среди дней навсегда потеряла.
Мукой пройдена каждая пядь,
Мукой, горечью, болью, пороком.
Вам, любимым дано предстоять
За меня пред сияющим Оком.

Париж, 1941 г.

* * *

Прощайте берега. Нагружен мой корабль
Плодами грешными оставленной земли.
Без груза этого отплыть я не могла бы
Туда, где в вечности блуждают корабли.
Всем, всем ветрам морским открыты ныне снасти.
Все бури соберу в тугие паруса.
Путь корабля таков: от берега где страсти,
В бесстрастные Господни небеса.
А если не доплыть? А если сил не хватит?
О, груз достаточен… неприхотливо дно.
Тогда холодных, разрушительных объятий
Наверно миновать не суждено.

Париж, 1941 г.

Ранние стихи из книги «Руфь»

***

От пути долины, от пути средь пыли
Далеко уводит светлый, звездный путь.
Пусть могилы вечны, пусть страданья были, —
Радость ждет могущих вниз к былым взглянуть.

И хочу исчислить, и хочу вернуть я
Радость горькую, нежданных, быстрых встреч;
Вспомнить безнадежность, вспомнить перепутья,
Осветить былое светом звездных свеч.

Я плыла к закату; трудный путь был долог:
Думала, что нет ему конца;
Но незримый порял мне закатный полог
И послал навстречу светлого гонца.

Я к нему в обитель тихо постучала;
Он открыл мой звездный, мой последний путь.
И настал конец, и близилось начало;
И сдавила радость мне тисками грудь.

***

Премудрый Зодчий и Художник,
Сын вечный вечного Отца,
Христос мой Подвигоположник, —
Не видно дням моим конца;
И этот мир еще ни разу
Мне родиной второй не стал;
И дух, лишь тления заразу
С горячим воздухом вдыхал.
Отдавши дни глухой заботе,
Следя, где сеет зерна тать,
Преображенья темной плоти
Мучительно и трудно ждать.
Но память сберегла обеты
И слово тихое: смирись;
И на пути земном приметы
Дороги, что уводит ввысь.

День новый наступил суров:
Все те-же мысли, те-же люди;
Над миром вознесен покров,
Во всех — тоска о вечном чуде.

И близится звенящий миг
Стрелою, пущенной на землю;
Какой восторг мой дух постиг,
Каким призывам тайным внемлю,
Вонзилась острая стрела
В земное сердце, в уголь черный;
Чрез смерть дорога привела
К последней грани чудотворной.

И за стеной ребенка крик,
И реки ветра под небесным сводом,
И меж камней пробившийся родник,
К которому устами ты приник, —
Все исчезает, год за годом.
Нежданно осветил слепящий яркий свет
Мой путь земной и одинокий;
Я так ждала, что прозвучит ответ;
Теперь — же ясно мне, — ответа нет,
Но близятся и пламенеют сроки.
О, тихий отзвук вечных слов,
Зеленой матери таинственные зовы.
Как Даниил средь львиных рвов
Мой дух к мучению готов,
А львы к покорности готовы.

***

Когда мой взор рассвет заметил,
Я отреклась в последний раз;
И прокричал заутро петел,
И слезы полились из глаз.

Теперь я вновь бичую тело;
Обречена душа; прости.
Напрасно стать земной хотела, —
Мне надо подвиг свой нести.

Мечтать не мне о мудром муже,
И о пути земных невест;.
Вот с каждым шагом путь мой уже,
И давит плечи черный крест.

***

Бодрствуйте, молитесь обо мне,
Все, держащие души моей осколок;
Ныне час- настал, и путь не долог;
Все свершается, что видела во сне.

Дух в томленьи смертном изнемог;
Братья крепким сном забылись;
Час настал; дороги завершились;
И с душой моею только Бог.

Из книги «СТИХИ» 1932 г.

***

Мне кажется, что мир еще в лесах,
На камень камень, известь, доски, щебень.
Ты строишь дом. Ты обращаешь прах
В единый мир, где будут петь молебен.

Растут медлительные купола…
Неименуемый, Нездешний. Некто,
Ты нам открыт лишь чрез Твои дела,
Открыт нам, как Великий Архитектор.

На нерадивых Ты подъемлешь бич,
Бросаешь их из жизни в сумрак ночи.
Возьми меня, я только Твой кирпич,
Строй из меня, Непостижимый Зодчий.

***

Мы не выбирали нашей колыбели,
Над постелью снежной пьяный ветер выл,
Очи матери такой тоской горели,
Первый час — страданье, вздох наш криком был.
Господи, когда-же выбирают муку?
Выбрала-б быть может озеро в горах,
А не вьюгу, голод, смертную разлуку,
Вечный труд кровавый и кровавый страх.

Есть один момент, который, возможно, Вас заинтересует, как прикосновение, примечание к рисункам матери Марии, которые Вы намереваетесь выставить в Русском музее. Думаю, что в экспозицию войдет подлинник книги — «Стихи» монахини Марии, изд. Петрополис, 1937 г. — и иллюстрации к обложке, ее рисунки на полях уже изданной книги, сделанные рукой матери Марии (репринтное издание с ними 1995 года).

Рисунки и стихи матери Марии, 1936 г.

Об одном из рисунков можно было бы поговорить особо. Это связано с даром предчувствия, пророчества, которым обладала мать Мария, о чем пишут исследователи, находя все новые и новые подтверждения тому: «…и я, чья дорога намечена роком…» Для меня дорога, по которой она пришла к отчей земле, — помните, как она говорит: «неузнанной вернусь еще я к вам…». Так она и пришла, мы выстраивали знаки ее памяти в 1991 году здесь в Анапе, а она была готова к этому давно, когда рисовала на полях книги крест под елью, когда писала строки, которые лягут у основания этого креста в Анапе в 1991 году: «Нет, Господь, я дорогу не мерю. Что положено, то и пройду…» Невероятно, но это так — образ памятного знака в Анапе, установленного в 1991 году к 100-летию со дня рождения, оказался очень похож на рисунок на полях книги стихов 1937 г., который мы увидели (рисунок) только в 1995 г., когда готовили первую большую биографическую выставку к 50-летию ее мученической гибели. И подлинник — авторский чистовик — стихотворения, строки которого легли к основанию креста — памятник под елью (их в Анапе очень немного!) оказались в Анапе в 1995 году.

В конце 90-х годов эта история-откровение, пришедшая к нам от 1927 г., от 1991 к 1995 году, возвратилась к нам в музей, где все это происходило поэтапно, открывая нам происшедшее, трансформированное, как иногда возникает в легенде. Одна из журналисток, бывшая на открытии уже новой экспозиции мемориального комплекса в 1999 году, спросила: «А правда ли, что памятник матери Марии в Анапе выполнен по ее рисунку?» Все, как Вы, надеюсь, согласитесь, произошло в обратной связи. Просто, рисуя на полях в 1937 г., мать Мария увидела родной образ, и он состоялся в Анапе.

Не знаю, убедительно ли я рассказала Вам эту историю, если да, то, возможно, к рисунку в книге можно будет приложить рисунок памятника в Анапе с пояснениями о пророческом образе, нашедшем свое выражение в рисунке и памятнике в городе ее детства и любви.

Дар Софии Борисовны Пиленко, 1955 г.

Текст публикуется впервые.

С точки зрения демократически — обывательской современная картина мира могла бы быть изображена очень обычным образом: некий страшный дракон. Как бы трёхглавый удав, стережёт невинную царевну, попавшую к нему в плен. Все три головы дракона караулят каждое её движение, неотрывно смотрят ей в глаза.

Могущество дракона безмерно: одним движением он может уничтожить царевну, зачаровать её взглядом, задушить кольцами своего тела, уязвить своими отравленными жалами. Царевна же невинна и бессильна. Избавителей у неё нет. Она во власти дракона. Дракон должен вызывать ужас и ненависть, царевна сочувствие и любовь. Но никакая ненависть не может обессилить дракона никакая любовь не может спасти царевну. Разве, что она немного перевоспитается по драконовым способам воспитания, сама, так сказать одраконится. Или разве что драконовы головы начнут пожирать одна другую и так изойдут во вражде сами к себе, в припадке самоистребления. Картина эта, несомненно, похожа на то, что нас окружает, что каждый легко узнает, каковы имена этих трёх голов и кто царевна. Общественные симпатии делятся между драконом и царевной. Одни преклоняются перед могуществом дракона и убеждены, что только он один и может властвовать в мире, другие сочувствуют царевне, и верят, что она рано или поздно освободится от дракона. Мне же кажется нужным как-то разобраться беспристрастно в истинной сути и дракона, и царевны, и может быть вынести нравственный приговор им обоим.

В насилии и крови Великой войны родилось миру до того неведомое чудовище. Идея классовой борьбы и классовой ненависти воплотилась в России в страшное обличие Советской власти.

Характеристика её отчётлива, ясна и не вызывает никаких сомнений. Отрицание человеческой личности, задушение свободы, культ силы, преклонение перед вождём, единое обязательное для всех миросозерцание, борьба со всякими отклонениями от генеральной линии партии или, что одно и тоже, вождя — будь то отклонение в каком либо мелком злободневном экономическом вопросе, или в самых существенных вопросах и взглядах на мир, на человеческую судьбу и т. д. Постепенно коммунизм стал не только некой философско-экономической системой, но своеобразной, вульгарной религией, пытающейся иметь своё мнение буквально по отношению ко всему, что существует в жизни. Можно было бы без труда составить точную догматику коммунизма, — да она и составляется в бесчисленных катехизисах. Она обнимает собою всё — отношение к экономике, к истории, к вопросам искусства, к принципам бытия. Правда, для утверждения догматов этой религии не нужно никаких соборов, вождь прокламирует их и тем самым делает их обязательными, а всякое отступление от них тем самым, обязательно воспринимать как недопустимую ересь. Самое замечательное, что и авторы этих отступлений, будучи осуждены авторитетным высказыванием вождя. Сами признают свою еретичность, каются в ней и умоляют о воссоединении с непогрешимой партией. На почве этой своеобразной религиозной психологии естественно вырастает самая неограниченная нетерпимость ко всем инакомыслящим и инаковерующим.

Расцветают систематические религиозные гонения, охватывающие не какое-либо одно религиозное исповедание, а буквально всё. Лагеря набиты представителями всех церквей, всех исповеданий, сект, направлений, миросозерцаний. «Новая вера» осуществляет себя кровью, пытками, мучительством. Она единая тоталитарная истина, а остальное должно быть подвергнуто полному истреблению.

Моральная оценка этого положения вещей не нуждается ни в каких сложных наблюдениях, картина ясна и отвратительна. Гораздо сложнее вопрос о том, откуда русский коммунизм берёт свою силу, чем он внутренне питается, на чём продолжает расти?

Давно уже экономисты и политики, чуть ли не с первых дней существования коммунизма, предрекали его скорую и бесславную гибель. Ни экономические его предприятия, ни исторические условия его существования, ни историческая обстановка — ничто не давало возможности думать, что коммунизм прочно обоснуется в России. Однако, вот уже двадцать лет звучат эти предсказания о его гибели, а на самом деле он продолжает существовать и погибать не собирается. Как это объяснить?

Думается, что в противовес всем мнениям различного рода специалистов правильно будет лишь мнение того, кто подойдёт к вопросу с религиозной точки зрения!

Коммунизм держится лишь тем, что даёт (пусть странное) питание жажде человека иметь целостное, религиозное миросозерцание. Именно своим религиозным пафосом он жив, потому что этот пафос совершенно видоизменяет природные человеческие силы, природное напряжение человеческих мускулов и человеческой воли, и человеческого разума. Он их удесятеряет, он сообщает им творческое начало, которое всегда подобно некоему чуду, преображает законы естества.

Коммунизм и жив этим странным чёрным чудом своим, своей страшной чёрной религией, целостностью, интегральной ненавистью, интегральным растворением человеческой личности в коллективе, интегральной верой в истину, которая прорекается устами вождя — сверхчеловека, пророка из пророков, чёрным и страшной мессией, чёрной и страшной своей церковью. Да воистину, в сознании рядового коммуниста, Россия управляется сейчас сверхчеловеком, во власти которого находится возможность изменять и отменять и законы истории, и законы природы. В России явлён подлинный Человекобог, которого ещё так недавно предрекал нам Достоевский. И естественно, что этот Человекобог вступил в борьбу с Богочеловеком и его Богочеловечеством — со Христом и со Христовой Церковью. Что это?

Быть может, мои слова звучат, для кого-либо слишком мистически, скажем не научно, не отвечают современным данным экономически исторической науки? На это я скажу, что всякая научная гипотеза ценна только тогда, когда жизнь подтверждает сделанные ею предположения. Так вот, все самые научные гипотезы самых отличнейших специалистов в области экономики, политики, истории и т. д., все они в корне опровергнуты жизнью. Не падает коммунизм, да и только! Хотя все сроки прошли и новые сроки проходят. Таким образом, ясно, что об этих бывших научных теориях и гипотезах сейчас говорить не приходится. А вот мистическая и туманная теория, видящая в коммунизме новую страшную веру, и в этом находящая объяснение его сверх природной творческой силе, — эта теория пока жизнью опровергнута не была. И потому заслуживает не только такого, как и другие теории, но гораздо большего внимания, чем они.

Христианские мученики современной России наверное всё понимают и ведут сейчас борьбу «не против крови и не против плоти, а против духов злобы поднебесной». Церковь оказалась перед лицом не какой-то кабинетной доктрины марксизма, скажем, а перед лицом анти-церкви, перед лицом некоего организма духовной природы, и потому чрезвычайно могущественного способного отменять и изменять законы материального мира.

Такова первая глава современного дракона.

В хронологическом порядке вторым возник тоталитаризм фашизма. Мне представляется, что идейно и физически это самый слабый из всех тоталитаризмов. И в этой относительной слабости довольно много причин. В первую очередь, фашизм возник не вне традиций, не вне исторических культов и очарований. Муссолини бредит этатизмом древнего Рима, он столько же новатор, сколько и реставратор. А это уже не годится, чтобы иметь подлинную силу. Реставрируемое в своё время было уничтожено, другими словами существуют силы, которые были сильнее, чем Римская Империя. Её нельзя пропагандировать, как нечто от века несокрушимое. Если она была сокрушена раз, то и второй раз её можно сокрушить. И мы знаем, что её победило. В первую очередь это было конечно христианство, которое разъело, разложило сердцевину, религиозную сущность Римской Империи. Думается, что относительная слабость фашистского этатизма объясняется именно этой уже раз в бывшей истории утратой религиозно-творческого пафоса, окружавшего идол Римской Империи. Италия не может забыть этого исторического прошлого, тем более что перед её глазами, в самом сердце современного языческого Рима, находится всё тот же древний Ватикан, уже раз победивший могущество Рима. И он не молчит, он не мёртв. Он уверен в своём духовном могуществе, в своей религиозной непобедимости и непогрешимости.

Но, оставив в стороне эти специфические особенности фашизма, определим только те основные свойства, которые говорят нам о его принадлежности к тому же самому драконову телу. Мы увидим ту же борьбу против человеческой личности, тот же культ коллектива, ненависть к свободе, обязательность известного стандартного миросозерцания, восприятия основных принципов фашизма чисто догматических, без рассуждений и с благоговением. Наконец и отношение к вождю носит такой же характер, как и в Советской России. Вождь так же непогрешим, так же диктует не только основные принципы обязательного миросозерцания, но и директивы на текучие потребности каждого дня. Сила также заменяет право, вводится в обиход начало насилия. Оговорюсь только(ещё раз), что благодаря некоторым специфическим условиям и типу основного идола этатизма, а также месту, где его культ развивается, все черты общие с коммунизмом кажутся несколько более бледными, не так ясно выражены, притенены. Но, в сущности, между ними никакой принципиальной разницы нет. Можно сказать так: коммунизм строился на обширном пустом месте, и потому по своему усмотрению возводил стены воздвигаемого здания. Для фашизма — было необходимо считаться с развалинами стен, среди которых он строил новые, и они несколько видоизменили его собственный замысел.

Наконец, третий тоталитаризм — религия расы, проповедуемая в современной Германии. В смысле лежащей в основе этой религии идеи надо сказать, что она, безусловно, беднее, партикулярнее и даже провинциальнее идеи коммунизма. Коммунизм может претендовать на некоторый универсализм, на всеобъемлемость своего основного принципа. КОММУНИЗМЫ могут развиваться в различных расах и государствах, не соперничая друг с другом, а наоборот подкрепляя и поддерживая друг друга. Везде есть хижины объявляющие войну дворцам, пролетарии всех стран могут соединиться, лишь выигрывая от этого соединения. В расизме положение противоположное. Перед человеком, принявшим современный расизм, стоят две возможности: или он примет расизм в его германской редакции и вместе с Гитлером и Розенбергом уверует в особую «мессианскую» избранность германской расы, которой должны подчиниться все низшие расы, в том числе и его собственная. Или же он, приняв основной принцип расы, создаёт свою собственную расу-избранницу, которой должны покориться все остальные. Обе эти возможности легко себе представить, да они и в реальности существуют. Но первая из них вряд ли может найти широкое распространение и создать подлинный пафос просто потому, что вряд ли широкие слои любого народа с восторгом согласятся с тем, что они должны быть отданы в рабство какому-то другому, особо «избранному» народу. Вторая же версия расизма обрекает его на распространение в узких пределах одной расы, с вечным и ничем неразрешимым соперничеством с любой другой расой. Тут возможна лишь борьба всех против всех, причём борьба не имеющая в перспективе никакой надежды на победу. Разве только в её процессе все противники будут поголовно истреблены. В этом основная идейная слабость расистских концепций тоталитаризма. И в этом, разумеется, он гораздо провинциальнее, местечковее коммунизма. Но есть в расизме и стороны делающие его во многих отношениях сильнее, чем коммунизм. Он апеллирует не только к внешним интересам человека. Он апеллирует к самой его природе, к его крови, к глубинным, подспудным инстинктам человеческой души, к каким то полузабытым зовам природы. Он органичнее (как ни странно), я бы сказала он материалистичнее коммунизма, который по сравнению с ним является некой мозговой выдумкой и сам рационалистичен, сух и не почвенен.

Расизм это мистика биологии, это религия космических сил, некий дух выпущенный алхимиком из бутылки и не желающий в эту бутылку возвращаться. В расизме всё время слышаться гулы и стоны «демонов глухонемых». Древний пан воскресает, магическая сила крови подчиняет себе обезглаголствованное человечество. И магия его чрезвычайно сильна, наркотическая сила отравляет и возбуждает. Можно сказать, что как материал для образования языческой религии, он гораздо богаче коммунизма. А, кроме того, он в противовес коммунизму, открыто признаёт этот религиозный языческий характер. И этим самым можно сказать, что как религия, он гораздо более осуществленен, чем коммунизм, который и до сих пор не может отделаться от скептицизма эпохи просвещения, хотя этот скептицизм чисто внешний, чисто словесный, ничего не меняющий в его подлинной сути. Таков мистический лик расизма. Как же он осуществляет себя в мире? Тут сходство с его братьями по религии тоталитарности, особенно разительно. Кровь, положенная в основу всего, конечно, совершенно не совместима с духовной реальностью личности. Личность управляется — (разве только даётся ей возможность существовать в лице личности вождя), но на самом деле он не личность в нашем смысле слова, а он некое ипостасное проявление всё той же безличной священной германской крови.

Личность упраздняется — свобода также упраздняется перед лицом высшей ценности, влекущей к господству своих избранников судьбы.

Так же, как и в коммунизме, тоталитарность миросозерцания уничтожает возможность существования иных взглядов, уклонения, разногласия, разномыслия… Человек должен мыслить так, как это выгодно для целого, а выгода определяется непогрешимым мнением вождей. Творчество также отменяется, потому что творчество есть продукт свободы, а когда дело идёт о коренных и не отменяемых биологических процессах, то ни свободы, ни творчества не нужно — они сами за себя постоят. Ведётся борьба с иными расами, особенно с объявленной низшей расой — еврейством. Это логично с точки зрения расового отбора. Ведётся борьба с другими религиями, потому что расизм объявлен единой религиозной истиной, а сосуществование двух истин невозможно. Если объединить то общее, что есть в проявлениях этих трёх видов нового язычества, то всё же надо сказать, что им свойственна огромная сила, подлинный пафос, напряжение веры, жертвенная готовность каждого члена их огромного организма отдать себя на благо целого. Волевая потребность не только разрушать, но и строить, некоторая биологическая и органическая направленность.

Все они без предрассудков, без особой склонности к белым перчаткам, все они вдохновенные мясники, желающие раскромсать вселенную.

Говоря об их героях, об их сверхчеловеках, вождях, человекобогах и неожиданно чувствуешь какие то перепевы Ницшевских мотивов с одной стороны, с другой Смердяковского — «всё позволено» и, наконец, магического культа природно-человеческой силы, представителем которого был Рудольф Штейнер. Да! Духов давно старались выпустить из бутылки. Теперь, когда это сделано их назад не загонишь!

Таков передний план картины нарисованной мною в начале.

Дракон с тремя головами наименован. Его облик ясно виден и не возбуждает сомнения.

Но есть на этой картине и ещё одно существо, — это самая невинная царевна, томящаяся под угрозой его взора.

Под ней, я разумею современную демократию, конечно.

И вот тут мне хочется прямо и честно сказать: всякий — кто так или иначе чувствует себя связанным с демократией, всякий — кто ей чем-либо обязан, всякий — кто в какой бы то ни было степени верит в её будущее возрождение — просто обязан сейчас без всякого лицемерия, жалости, оглядок на друзей и врагов, совершенно беспощадно провести свой суд над нею. Плоха наша царевна и мало чего стоит, сама виновата, что блуждала без пути, пока не попала в лапы дракона. Не могла не попасть. И более того, не выберется из них, если будет такой как была, потому что нечего противопоставить дракону. Нищета у неё полная.

Мы русские имеем в нашей литературе не только предуказания, касающиеся облика современных человекообразных религий — у Достоевского в «Великом Инквизиторе» или в Шигалёве, у Соловьёва в повести об Антихристе, — но с такой же прозорливой ясностью нам дан и облик современной демократии, особенно сильно и беспощадно у Герцена. Точно она и тогда была такая, какой стала теперь. И недаром Герцен западник и демократ в ужасе отвернулся от неё, недаром стал говорить о ней с такой безграничной горечью.

Самое характерное, мне кажется, в современной демократии это принципиальный отказ от всякого целостного миросозерцания. Давно уже политика стала для неё невозможностью, проводить какие то основные принципы в жизнь, а лишь игрой практических интересов, конкретным учётом сил и выбором компромиссов, давно уже экономика стала существовать самостоятельно от политики, и равенство политическое уживается с чудовищным экономическим неравенством. Особенно характерно сейчас для демократии полный разрыв между словом и делом: в слове до сих пор существует несколько напыщенное декларирование начал свободы, равенства и братства, а в деле царствует неприкрытая власть интересов. Общественная мораль, (также пышно декларируемая) вполне сочетаема с индивидуальной аморальностью. Частная жизнь человека может находиться в кричащем противоречии с его общественной деятельностью. Миросозерцательная целостность просто не нужна и не существует. Её опять таки с успехом заменяют правильно понятые, строго учтённые интересы.

Откуда эта странная рассыпанность демократии, эта раздробленность каждой отдельной личности, этот отказ от всякого объединяющего начала?

Демократия стала существом, не помнящим родства, она отреклась от начал, которые её породили, от христианской культуры, от христианской культуры, от христианской нравственности, от христианского отношения к человеческой личности и свободе.

И на их место не поставила ничего другого. В демократическом миросозерцании нет никакого корня сейчас, нет никакого центра, оно образовано, как бы на одних придаточных предложениях, а главное предложение утрачено. И эта рассыпанность демократического облика создаёт известный тип человека, у которого, во первых, нет никаких религиозных взглядов, о вторых общественная работа не базируется ни на какой общей и глубокой идее, а личная жизнь существует сама по себе, не объединённая ни с религиозным, ни с общественным призванием. И как каждый отдельный человек в демократии представляет собою механическое соединение случайных и часто противоположных начал, так и общее тело демократии существует, как бы без позвоночника, без станового хребта, и вместе с тем без определённо обозначенных границ.

Отсюда легко понять, что тут по Смердяковски всё позволено. Правда, по другим мотивам, чем в тоталитарных миросозерцаниях, там мне закон не писан, потому что «Я» сам закон, «Я» — высшая мера вещей. Тут вообще нету незыблемых законов, нету никакой меры вещам, всё относительно, всё зыбко, условно, всё поддаётся лишь одному критерию текучих и быстро изменяемых интересов. Всё позволено, потому что всё относительно и не очень то уж и важно. Сегодня заключается союз — таковы интересы сегодняшнего дня, а завтра союзник предаётся, потому что таковы интересы завтрашнего дня. Сегодня проповедуют экономическое равенство, завтра отдают свои голоса укреплению капитализма. Сегодня увлекаются коммунистическим тоталитаризмом, а завтра — тоталитаризмом расистским.

И всё не прочно, всё текуче, всё не имеет никаких твёрдых очертаний. Может быть даже довольно естественно, что при этом отсутствии, каких бы то ни было высших ценностей, оказывается, что высшая ценность — это моё маленькое благополучие. Мой маленький и довольно безобидный эгоизм. В конце концов, во имя чего я должен уступать место под солнцем кому бы то ни было и чему бы, то ни было, если все эти претенденты на место, под солнцем, чрезвычайно относительны и эфемерны? Во имя, каких это идей должен я жертвовать своим благополучием, если давным-давно признана относительность любой идеи? «Мы калужские!» — вовсе не принцип коммунизма, который в своей тоталитарности поглощает любую Калугу, — это принцип вырождающейся больной демократии, и он то сейчас и торжествует во все европейском масштабе. Как отдельный человек говорит «мой счёт в банке исправен, в чём же дело?» — так и целые демократические государства не понимают, «в чём дело», раз у них кое- как концы сведены с концами.

Отсюда естественны все грандиозные предательства, свидетелями которых мы были в течение последних лет!

Отсюда и совершенно старческая, физическая беспомощность и расслабленность. В самом деле, чему тут удивляться? Организм распадается на составные клетки и естественно, что он ничему противостоять не может.

Самое страшное в современной демократии — это её принципиальная беспринципность, отсутствие мужественности, отсутствие всякого творческого начала. Демократия стала синонимом мещанства, обывательщины, бездарности!

Если в тоталитарных миросозерцаниях уместно говорить о рождении новых религий, то в демократиях надо констатировать не только полное отсутствие религии, но даже отсутствие в данный момент способности к религиозному восприятию действительности. Если там введены в игру тёмные демонические силы, то тут царствует лишь одна полная таблица умножения. И это положение вещей, выливается в невозможность создать какое либо настоящее увлечение — в отсутствии пафоса, в отсутствии творческого начала.

Если тоталитаризмы страшны, то демократия просто скучна. На реальной исторической арене сейчас демоны борются с мещанством. И вероятнее всего, что демоны, а не мещане победят. И победа их может быть двоякой: или мещанин будет ими попросту уничтожен, или они его заразят своими демонскими свойствами и он (мещанин) станет сам демоном. Так сказать второго сорта, решить, что с волками жить по волчьи выть.

Вся беда только, что у волков этот вой настоящий, волчий, а у их подражателей настоящего воя получиться не может, одно обезьянничество, одно попугайство.

Все естественные силы, наличествующие в современном человечестве, таким образом, не дают возможности, для каких бы то ни было оптимистических выводов. Положение действительно скверное. Час борьбы приближается. Результат её почти предрешён. Не бывало ещё, чтобы религиозное начало любого направления, любой религиозной сущности не побеждало своего без религиозного противника. Не бывало ещё, что бы творчество во имя чего оно не осуществлялось бы. Не оказалось сильнее бездарности. Не бывало ещё, чтобы герой, пусть самый жестокий, кровожадный и бесчеловечный, не торжествовал бы над мещанином. Не бывало ещё, чтобы склонность к личному самопожертвованию не стирала бы в прах маленького мещанского эгоизма. Не бывало и не будет, потому что не может быть.

На путях могучего потока новых страшных религий, торжества новых кровожадных идолов — демократия (в том виде, в котором она есть) не плотина. Она может переучитывать свои реальные интересы и перераспределять партийные мандаты в парламентах. Она может подражать вождям и применять их методы работы. Она может не выпускать своих золотых запасов за границу и строить аэропланы, выдумывать какие-нибудь удушливые газы…. вообще она может делать, что ей угодно главное то, что на современных путях её существования она не победит. И всего вероятнее, что так оно и будет, что события делают её обречённой. Духовная выхолощенность даёт свои плоды и…

Без религиозное человечество бесславно погибает!

Демон видя, что горница чисто выметена и пуста. Приходит и приводит с собой сильнейших и вселяется в неё. Ведь горница-то действительно пуста. От чего ему не вселиться?

Учитывая всё, взвешивая всё, чему нас учит история, что, мы знаем уже со времён Герцена, что происходит на наших глазах и, кажется, что мы не можем ошибиться в диагнозе. Да собственно и ни для каких надежд места нет в этом природном мире. В потоке взаимного предательства, в потоке маленьких эгоизмов — рассыплется, развеется, распылится сегодняшний мир…

Завтрашний мир принадлежит Дракону.

И единственная искра надежды, которая остаётся в сердце, это надежда на некоторое Чудо!

Бухгалтерия говорит нам, что итоги подведены ею точно, сомнений нет. Ну, а быть может можно существовать и без бухгалтеров и без бухгалтерии, просто сжечь её книги, перепутать все приходы и расходы. Поверить, что в смертный час даже грешникам раскрывается небо, самые нераскаянные каются, немые начинают пророчествовать и слепые видят видения. Только в порядке такого чуда и можно ждать сейчас выхода, только на него и надежда. Человеческому, усталому сердцу трудно надеяться, да ещё на чудо, на нечто небывалое, не учитываемое. Слишком мы привыкли, что даже самые реальные надежды обрываются и гаснут, а тут требуется надеяться на нечто почти призрачное.

А всё же надежда есть. И есть некоторые намёки, только намёки, что может быть она не напрасна.

Если безбожное, арелигиозное человечество (трёх измерений) поймёт, что так жить ни один настоящий организм не может, если оно действительно, до самых своих последних глубин раскается, если оно вернётся в Отчий дом, (из которого ушло проклиная Отца!) если оно вновь поймёт, что перед ним лежит религиозный путь, что оно призвано стать БОГОЧЕЛОВЕЧЕСТВОМ, если оно отдаст себя в волю Творца, если оно поймёт ничтожество своих маленьких желаний, благополучий и эгоизмов, если оно наконец, скажет грядущим испытаниям, что это бич Божий (как был Атилла бичём Божиим) и, что оно само виновато в том, что этот бич нужен, — одним словом, если человечество припадёт к своим христианским истокам и обновится или расцветёт новым христианским творчеством и загорится новым христианским огнём, то тогда можно было бы сказать, что даже до самой последней минуты не всё потеряно!

Есть тонкие и еле видимые знаки, что надежда может быть не тщетной. Есть, во-первых, слабые признаки религиозного возрождения, которые охватывают, правда, лишь небольшую часть культурной элиты демократии. Есть, наконец, очень громко и мужественно звучащий голос различных церквей, отстаивающих свою истину против лжеистин новых религий. Есть странное и парадоксальное явление, заключающееся в том, что сегодня христианство не подвергается гонению лишь в странах демократических. Есть залог возрождения — мученическая кровь, испытания исповедников…

Как раньше, так и сейчас — КРОВЬ МУЧЕНИКОВ — «СЕМЯ ХРИСТИАНСТВА». Но всё это только слабые указания. Гораздо, например, громче звучит обратное, гораздо убедительнее улыбка какого-нибудь политического деятеля, экономиста, историка, демократа, или фашиста — всё равно с которой он прочтёт эти или им подобные строки. Для него это некий мистический туман, от которого он с досадой отвернётся. И его не смутит, что вне этого тумана вообще никаких решений нету.

Вопрос стоит так: — или через покаяние и очищение безбожное, человечество вернётся в Отчий дом и засияет эпоха подлинного христианского возрождения, и оно почувствует себя Богочеловечеством, или же на долгие века мы обречены власти зверя, человекобога, новой и страшной идолопоклоннической религии.

Третье не дано. Но вероятнее, что осуществиться второе.

Париж, 1937 год

Фотографии из коллекции Андрея Корлякова

В эмиграции. Франция, 30-е г.г.

Франция, 30-е г.г.

Франция, 30-е г.г.

С детьми Гаяной и Юрой. Франция, 30-е г.г.

Франция, 30-е г.г.

С о. Сергием Булгаковым. Франция, 30-е г.г.

За каждым именем — новый жизненный виток. Сколько ярких, прекрасных событий и сколько трагических!

Николай Бердяев писал: «Мать Мария, с которой меня связывали дружеские отношения, была одна из самых замечательных и разнообразно одаренных русских женщин нашей эпохи. И она очень характерна для эпохи, в которую ей пришлось жить, отражая самые значительные ее течения. Она была новой душой, по-новому взволнованной. Она соединяла в себе поэта, революционера и монахиню нового типа».

Она рано начала писать стихи. В дореволюционном Петербурге легко вошла в круг литературно-художественной элиты, стала автором двух стихотворных сборников. Это ее юность увековечил Александр Блок:

…«Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите все о печальном,
Думаете о смерти,
Никого не любите
И презираете свою красоту.»…

Стихи Блока, полученные гимназисткой, — какое блистательное начало жизни! А ее конец — 31 марта 1945 года, концлагерь Равенсбрюк. Изнуренная дизентирией, голодом, простудой, мать Мария падает на проверке. Вместе с другими немощными женщинами ее отправляют в газовую камеру.

Между этими блоковскими словами: «Такая живая, такая красивая» — и смертью мученицы пролегли годы деятельного подвижничества.

Презирающая свою красоту, говорящая «все о печальном», юная поэтесса провидела грядущие испытания. Ее стихи исполнены предчувствием великих страданий, тягот, потерь и страшного конца земной жизни.

Есть на этот счет и материнское свидетельство. София Пиленко писала о дочери: «Она с молодости была уверена, что ее ожидают мучения, мытарства, мучительная смерть и сожжение». С черным дымом лагерного крематория отлетела к небесам эта душа.

Матери Марии выпало пережить первую мировую войну, революцию, отъезд в эмиграцию, скитальчество, смерть младшей дочери, потом старшей. Она выстояла. Ее спасением стал неутомимый труд на ниве милосердия — деятельная и разнообразная помощь бедным, бездомным, гонимым, скатившимся на дно. Когда она приняла монашеский постриг — так появилась мать Мария — то не удалилась за стены монастыря, а продолжала служение обездоленным в миру. Во время войны и фашистской оккупации она активно участвовала во французском движении Сопротивления. Затем — арест сына, которому будет суждено погибнуть в Освенциме, и собственный арест, приведший в Равенсбрюк.

И на всем этом крестном пути, где не было ни отдыха, ни передышки, мать Мария продолжала оставаться поэтом, религиозным мыслителем, автором стихов, поэм, мистерий, статей. Как оказалось, она была еще и талантливым художником. Известны ее мастерски выполненные вышивки на религиозные темы. Сохранилась работа, сделанная летом 1944 года в Равенсбрюке. На ней в стиле старинных нормандских вышивок изображена высадка союзников в Нормандии. Но вышивками не исчерпывается ее художественный дар. Есть оснавания предполагать, что именно в те дни, когда мать Мария еще звалась Елизаветой Юрьевной и готовилась к пострижению в монахини, она писала гуашью картины религиозного содержания /некоторые воспроизведены здесь на обложках/.

Рисунки и стихи матери Марии, 1936 г.

Своего часа ждало еще одно открытие. Несколько лет назад архитектор Жорж Лещенко, живущий в пригороде Парижа, обнаружил удивительную книгу. Он разбирал архив своего крестного отца — писателя и журналиста Даниила Скобцова, бывшего вторым мужем матери Марии. В бумагах, оставшихся после него, господин Лещенко нашел уникальный экземпляр книги «Монахиня Мария». Она издана в Берлине в 1937 году издательством «Петрополис». Издана скромно, на плохой, видимо дешевой, бумаге. Но книга бесценна: почти на каждой ее странице — легкие, беглые рисунки, выполненные пером и тушью. Они сделаны на полях, порой забегают на текст. Мать Мария своей рукой проиллюстрировала этот экземпляр.

Пронизанные настроением стихов, рисунки дополняют их, усиливают их звучание. В них — все тот же мир страданий и одиночества, мир сирых, убогих, обездоленных, в который сошла мать Мария и которому она подвижнически служила.

Репринтное издание этого единственного в своем роде экземпляра с собственными рисунками матери Марии мы предлагаем вниманию читателей. Книга воспроизведена по фотокопиям, любезно предоставленным издательству господином Жоржем Лещенко.

Рисунки и стихи матери Марии, 1936 г.

Рисунки и стихи матери Марии, 1936 г.

Рисунки и стихи матери Марии, 1936 г.

Рисунки и стихи матери Марии, 1936 г.

Рисунки и стихи матери Марии, 1936 г.

Рисунки и стихи матери Марии, 1936 г.

Рисунки и стихи матери Марии, 1936 г.

Рисунки и стихи матери Марии, 1936 г.

Рисунки и стихи матери Марии, 1936 г.

Литературовед и православный мыслитель К. Мочульский как-то сказал о поэзии матери Марии, что она «пишет стихи запоем и никогда их не отделывает». Г. Раевский поправил его и добавил «почти не отделывает». Историк и писатель Евгений Богат писал: «разве дело в том, насколько искусно огранены те или иные её строки? Стихи матери Марии нечто большее, чем стихи в обычном понимании. Она писала их не для печати, а потому, что должна была выразить душевную боль, поиск, порой безысходность». Т. Величковская говорила о её стихах, что: «Стихи м. Марии — огненные, но это не только пламя пожара, но и свет перед образом. Неугасимый светоч любви к Богу и людям».

В стихотворной поэме «Мельмот скиталец» героиня носит имя Ималли. Поэма написана в стиле символизма начала XX века. Это сказительно-фантастический рассказ о метущейся душе юноши, который не находит ответов на вечные вопросы смысла жизни, добра и зла, герой страшится смерти, отчего ищет власти и вечной жизни. Но на своём пути мрачного скитальца он встречает любовь.

Поэма писалась несколько лет и вероятнее всего была закончена в Анапе в 1917 году. Известно, что вместе с папкой рисунков рукопись «Мельмота» была подарена детям Омельченко. Их было трое (две девочки и мальчик); по приглашению Елизаветы Юрьевны, дети провели предреволюционное лето в Анапе, в её родовом имении: «Она много читала из своей поэмы о Мельмоте»; перед детьми возникал таинственный Скиталец. Он то прилетал, то улетал на свои недоступные острова в Индийском океане. Всё это волновало и будило живое воображение детей и как вспоминает Е. А. Омельченко «…мой брат ещё долго потом рисовал корабли (не знаю, морские или воздушные), на которых прилетал Мельмот». Исследователям литературного наследия м. Марии за последние годы стало известно, что подарок Елизаветы Юрьевны, т. н. «коллекция Омельченко», разделилась. Часть её (акварели и рисунки) находится в фондах Русского музея, а с 2007 года её вторую половину, 25 работ из той же «Анапской папки», приобрёл музей Анны Ахматовой, СПб. В сборнике «Равнина русская» изд. «Искусство» 2001г., поэма «Мельмот скиталец» приведена по рукописи семьи Омельченко. Но и второй вариант «Скитальца» неожиданно нашёлся. Здесь впервые публикуется новонайденный текст.

Ксения Кривошеина

МЕЛЬМОТ-СКИТАЛЕЦ

«В полной уверенности, что близко время Мельмоту прилететь и искушать нас одним только обещанием, и с сомнением — неужели никто не согласится быть искушённым».

Елизавета Кузьмина-Караваева (будущая монахиня Мария)

Песня Первая

На Индийском океане
Остров есть средь волн солёных,
Недоступный в пене вод;
Там, в предутреннем тумане,
Дева юная живёт.
И иных людей не зная,
Средь павлинов у потока,
У подножья низких гор
Жизнь слагалась молодая,
В смерти розы — знаки срока,
Видел только девы взор.
От земли свои печали
К белой островной богине
Привозил в ладьях народ.
Дева с именем Ималли
Пела песни о павлине,
О спокойном беге вод.
Тамаринды и бананы
Были ей от бурь защитой
И давали ей плоды;
Приносили ураганы
К острову челнок разбитый, —
Память смерти и беды.
Но Ималли смерть не знала
И не ведала утраты,
Скорбных дней и ранних бед;
И заря пред ней пылала,
Расцветал весь мир богатый
Каждый год и сотни лет.
Песнь затянет: «Много раз
Умирали, увядали розы;
Лист желтел и засыхали лозы;
Тленье мира часто видел глаз.
Молнией зажженный ствол пылал,
Исчезали пёстрые павлины,
Дождь и ветер приносил туманы,
Крепкие утёсы разрушал.
Время шло, на тверди голубой
Новый месяц тихо серебрился;
И из лоз опять побег развился;
Так назначено нам всем судьбой.
Я же старше солнца и цветов,
Я всегда была без измененья.
Пусть всё тлеет; не боюсь я тленья, -
В тленье мир восстанет чист и нов».
Так жила Она; и плыли корабли,
Над водой подняв свои крутые рёбра,
От родной земли к богине доброй.
Знали кормщики, что в море много раз
От камней подводных, бури и тумана
Тихий голос их спасал,
Голос Девы океана.
Часто юноши возили ей венки,
Восковые корабли пускали в море;
Даже старики шли в горе к утешенью.
И как-то, однажды в осеннее время,
Месяц щербатый корабль озарил;
Напрягся под бурею парус косматый.
На бреге морском Ей моряк говорил:
Про смерть и про грех, про земные утраты,
Про горечь безвременных, тихих могил,
О жизни средь мира, стяжаньем богатой,
О гибели частой и веры, и сил.
Рассыпалась в стоне, в бушующем беге.
Белая груда разгневанных волн.
О гибели быстрой, о злобной погоне,
О множестве бед, и утрат, и забот
Скиталец рассказывал Ей;
А меж тем, в небосклоне, месяц ущербный
Свершал свой обход.
И с каждой минутой он был непреклонней
Скиталец отверженный, скорбный Мельмот.
Суровых законов заложник,
Предавшийся пагубной страсти,
Великий владыка, безбожник,
Носитель таинственной власти.
Два века минуло, как с силою светлой небесной,
Закончил позорный он торг
Он предал всё, закрыл покой могилы
И ввергся в исступлённый грех.
То был Мельмот!
Все скорби испытав и веру искусив,
Проникнув в тайны знаний,
Он не был в страстии спокоен и счастлив
Пред часом умираний.
И он решил перед концом земных дорог
Свершить свой торг позорный до конца;
Душе своей он сам назначил срок,
Предав её руке тлетворной.
И был написан договор,
И договор рука скрепила;
Вначале власть, потом позор
И неспокойная могила.
И стал владыкою Мельмот
Пространства и времен до срока,
Когда дорога завернёт
К Судье и Господину рока.
И взгляд земной его сгорел;
И сердце в миг испепелилось;
И он забыл святой предел,
Забыл святое слово: милость.
Не угли, молния горит,
Нездешний пламень, в мёртвом взоре;
И, как маяк, людей манит
В бушующем осеннем море.
Он может всё, он властелин
Столетий долгих, мысль и дело;
Из всех живых лишь он один
Глядит в запретные пределы.
Но настаёт и часа суд,
В известный срок придёт возмездье;
И он исчезнет без следа,
Как облако среди созвездий.
И есть надежда и потеряно не всё:
Тот, кто сей договор скрепил,
Он указал, чтобы искал Мельмот
Такого незнакомца, что в несчастье впал.
Каждый может заменить изгнанника,
И он может отвратить судьбу,
Указав несчастного избранника
Иль страстей сжигающих рабу.
Может он вручить печать запретную
Каждому, кто согласится взять,
Кто отдаст за власть и силу тщетную
Божьего избранника печать.
Что есть враг? Или души уж мало?
Что тебе, злобный? Иль ты недоволен?
Здесь ты богатую жатву собрал.
Душу живую, что долго страдала,
Разум, что был и спокоен, и волен,
Навеки ты чёрным пятном запятнал.
Что есть отчайнье? Иль жертвой богатой
Тёмный владыка ещё не утешен?
Разве не сладок ему этот грех?
Нива Мельмота до Ангелов сжата;
Жатвы иной недостоин и грешен,
Грешен Мельмот, недостойнее всех.
Ликуй и веселись,
Пускай из лука стрелы, враг злобный
И умелый в сияющую высь!
Ты победил сейчас, ты господин сегодня;
Но помни власть Господню:
Он многих падших спас.
Жадный и высокомерный враг,
Как ловца, к живым послал Мельмота;
В мире скорбном каждый быстрый шаг -
За добычей верною охота.
Меры нет греху.
И увлечь он за собой обязан
Всех, кто тщетно радости алкал,
Всех, чей путь был долго скорбью связан.
Грех, рождающий грехи; твой путь
Будет проклят и людьми и Богом;
Ты не дашь усталому вздохнуть,
Сторожишь ты нищих по дорогам.
Где безумье радость затемнит,
Где раскинет сети людям голод,
В кузнице твоей огонь горит,
Падает на наковальню молот.
Только слушай, слушай: вдалеке
Волны бьются на седом песке,
Кто-то песнь поёт, поёт в тоске.
И звучат, звучат колокола
Про надежды, мысли и дела,
И про твердь, что молодой была.
Слышен по пустыне конский бег,
Мерные раскаты дальних рек;
С тихим шелестом уходит век.
И другой в сиянии встает,
А корабль воздушный приплывает
К роковой, седой земле, Мельмот!
Будет слышан звёздам разговор
Путникам, разрезавших простор;
Злобно отвечал и спрашивал Мельмот
Про таинственный полёт:
«Мы над какими землями плывем?
И отчего прозрачный воздух, так душен?
Не видно козьих стад на склонах,
И потемнел спокойный небосвод?»
— «Воздушным огибаем кораблём
Страну, где будет смерти час подслушан
Твоей души, в молениях и стонах,
Владыка воздуха и времени, Мельмот».
«Какие там звучат колокола,
И отчего не видно в окнах света?
Спокойно всё? Иль день рабочий трудный
Не дал усталым горя и забот?»
— «Дорога нас нежданно привела
К местам, где каждый куст — примета.
Ещё далёко день Господень судный,
Но ты его предчувствуешь, Мельмот?
Угрюмые, безводные холмы;
Но обещают тень ещё не жившей;
И в гибели заключена отрада.
Грядущая, Судью умилосердь.
Запомни договор: из тленной ты тюрьмы
В нетленную войдёшь, забывши всё,
Как надо жить и как смиряться надо,
А твой тюремщик будет Смерть».
Угрюмый, смятенный,
Приметами срока и знаками близкого рока,
Спустился на землю Мельмот.
И каждый прохожий,
Идущий пред ним одиноко,
Нёс много надежд и забот.
В кручине, стучался он в дом земледельца,
Склонялся у смертного ложа,
Страшился… судьбу торопил.
И речь заводил он умело
О тайне, что сердце изгложет,
О власти таинственных сил.
Различны Мельмота соблазны:
К одним он приходит как друг,
К другим же в обличии брата…
Дорогою разной, к сердцам утомлённым приходит и скорбь,
И недуг, и тяжесть нежданной утраты.
И золото сыпет он нищим,
Покой обещает усталым
И тихую пристань пловцам;
Идёт по убогим жилищам
И жалит невидимым жалом,
Везде проникает в сердца.
Но ненадолго.
Пламенный восторг, в сердцах сменяет скоро размышленье.
Пощады вопль и тихое моленье
Всё не дает ему закончить торг.
Когда готова чаша на весах у мстителя в руках переместиться,
Несчастные склоняют низко лица,
Как будто их придерживает страх.
Не только страх.
Иным навек упасть и быть в пыли,
Из всех людей последними — достойней,
Чем вверить сердце бредням.
Признать над ним враждебной силы власть!
Неужто на земле неплодной,
Спокойны все и духом и святы
Средь устали и нищеты,
Средь тленья, праха и тщеты
В пути и выборе дороги.
В свободу ли она ведёт?
Уж не томят греховной плоти гири,
И нужды, не коснулись их сердец,
И не пугает дней земных конец…
Иль близок пламенный Творец?
И избранных он поведёт в свободный мир?
Или никто из созданных в истленье,
Лишь кроме одного, не смог поднять
Отречья чёрную печать,
Венчать себя на Власть?
А Силу взять за вечное спасенье?
Иль кары страх, иль вера в правду Бога
В тот час последний заградит уста?
Или душа пред Богом так чиста?
Или страшит их светлый знак креста?
Но все молчат. И прячут лица.
И в мире боли море! И скорби много!
В полях дорога путает;
Жизнь гонит нас вперёд.
А над пропастью отвесной
Мы в кончине неизвестной
С верой движемся чудесной,
Верим Богу, Муке крестной.

* * *

Не здесь, не здесь, — в пустынном океане,
Средь бурь, средь волн сердитых и в седом тумане
Решил Мельмот спасение искать.
И рассекая облако бортами,
Корабль летит над тихими местами,
Мельмот смотрел на голубую даль.
И к вечеру на острове далёком
Мельмот уже бродил, вперёд гонимый роком.
Ложились тени, и горел закат;
И ящериц блестели слабо спины,
Ступали гордо пестрые павлины,
Желтел в лучах закатных виноград.
И серебрился месяц на востоке;
У ног журчали медленно потоки;
На крыльях тихих приближался сон.
В воде закатные лучи дрожали.
Раздвинув ветви, тихо шла Ималли
Меж пальмовых торжественных колонн.
Эта ли Дева жертва Мальмота?
Дева, не знавшая Бога?
Не знавшая в жизни заботу?
Здесь ли нашёл он охоту?
Нет, лань убегает в теснины,
И прячутся дикие козы,
И с криком взлетают павлины,
А Дева идёт средь равнины.
Не ведает страха, смеётся;
Смущён её смехом охотник,
И молча в тени остаётся;
У Девы ль надежда найдётся?
Подходит. С нежданным вопросом
Склонилась она пред скитальцем.
А ветер ласкается к косам,
И росы блестят на ресницах.
Откуда он? Где же челнок,
С которым ринулся в поток,
В вечерний и опасный срок?
Да знал ли он, куда плывёт?
Что привело пловца сюда,
Где только небо и вода,
Где нет иных людей следа,
Нет грусти, смерти, ран и стонов.
И промолвил скиталец:
«Не страшила мне сердца опасность.
Я из дальнего мира приплыл.
Жизнь земная дала мне бесстрастность,
Не напрасно я долго прожил.
Там, где люди, там скорбь и беда;
Злоба там свои плевелы сеет.
Здесь на острове память немеет
И пространства скрывает вода».
Ималли грустных слов не поняла.
Ей птицы и цветы не открывали
Миров далёких скорби и печали;
И стало ей впервые мира жаль.
Слова про мир чужой и необъятный,
Прожгли тоскою грудь.
А незнакомец грустно продолжал
И говорил о немощи людской,
И о смятенье сил, что разум пожирает.
О том, как властвует печаль и злоба,
О скудной жизни вплоть до крышки гроба,
О смерти, стороже слепом,
Владычице над злобой и добром.
Стало ль страшно Ималли? Нет.
Только на сердце печально:
Отчего ей о тайне земной ни цветы,
Ни ручей, ни ночной соловей, ничего никогда не сказали?
И без скорби лучи на закате пылали,
Тёмно-серые тучи, будто знаки беды и утраты,
Это знаки, что солнце ушло без возврата,
Так лукаво, как ветер на нас нападает,
словно враг средь пустынных дорог!
А Мельмот продолжал свой рассказ:
«Бог, далёкий живым и суровый,
Царство страсти создал среди нас,
И она нас сковала в оковы.
На коне объезжает она
Наши земли, стучится в жилища;
Тот, кому милость дана,
Завтра будет бездомный и нищий.
Завлекает к себе и поёт,
Стрелы мечет с улыбкой весёлой.
И с надеждой к ней каждый идёт,
Гибнут все под стопою тяжёлой.
Гибель, гибель одна впереди
Всем, кто в мире однажды явился,
Кто лежал у родимой груди,
Кто за счастьем в дорогу пустился».
И с горизонта солнце поднялось,
Когда Мельмот закончил свой рассказ.
В обратный путь и в бурный океан,
Направил он корабль в таинственный полёт.
Ималли он на берегу оставил.
Теперь не так был ярок пламень роз.
И воды в океане уж не так прозрачны;
Покой младенческий корабль унёс
К своей земле, усталой, грешной, мрачной.
Лишь волны так же бьются на песке,
И так же слышен дальней бури ропот.
Замолкла песня. О земной тоске
Несётся девы изумлённый шепот.
" С болью узрела я свет:
Камни про боль говорили,
О тёмной губительной силе
Волны мне весть принесли.
Мельмота нет!
Кануло множество лет,
И только недавно утрата
На жатве пирует богатой.
Про что я? Про мужа, иль брата?
Но Мельмота нет.
Не страсти ль владычицы след
Остался средь мёртвого сада?
Она погубила всё!
Как быстро исчезла отрада.
Ни птиц, ни цветов мне не надо.
А рядом Мельмота нет.
Но он придёт, он прилетит…
Измученный землёй, Мельмот вернётся к ней!
И вместе мы начнём полёт;
Туда, где ярок небосвод,
Где птица белая поёт,
Где незаметен жизни гнёт«.
И он вернулся, когда буря вопила!
Гудели утёсы!
Пена собой оросила Ималлины косы.
Листья срывались, летели, и тучи клубились
И волны ревели.
И Мельмот был рядом!
Деве буря — древняя держава,
Что оставили в наследье предки;
И смеясь и раздвигая ветки, вот он близится;
И буря им забава.
И как равная взирает в очи.
В пламенный и мёртвый взор Мельмоту;
Разделить изгнанье и заботу
И понять его мучений хочет.
Просит: «на высоком корабле твоём
Скоро мы к земному миру приплывём;
Весело и жутко будет плыть вдвоём.
Я согласна долго, долго плыть,
Чтобы мне тебя достойной быть,
Чтобы мне всю боль твою изжить.
Покажи мне скорбь и гнев,
Вечной страсти тёмный сев:
Я взгляну не побледнев».
И Мельмот на корабле своём
От павлинов, раковин и роз
Деву острова увёз.

Песня вторая

В стране неспокойной, суровой,
Где жили века рыбаки,
Где тихо желтели пески —
Ималли для долгой тоски,
Для жизни оставлена новой.
И люди привыкли к ней скоро;
Не ведая их языка,
Была она всем далека;
Казалась безумной Ималли.
Слова её были как бред,
За много томительных лет
Один лишь всегдашний ответ
Все люди от Девы слыхали.
Она говорила о странах,
Где времени радостен гнёт,
Откуда направил полёт
Суровый скиталец Мельмот;
О вечных и радостных ранах.
И пела:
«Боль всегда с тоской у вас;
Моя же рана розой пламенеет.
Из вас никто надеяться не смеет, —
Я жду свершенья каждый скорбный час.
Лишь только страсть, несёт вам преступленья.
Моя ж любовь несёт мне только радость;
Какая мука и какая сладость
Изведать страсти сердцем власть?
Я в рубище как нищая брожу,
Не верьте рубищу и дням тревожным.
Мой дух в обетовании неложном, —
Корабль воздушный сторожу.
И жду, и жду торжественных речей,
И откровений, пламенных наитий,
И мудрости, и чисел, и открытий,
Средь ваших тёмных, горестных ночей».
И рыбаки поверили в призыв
И в пламень страсти радостно-мятежной.
Шли к Деве в час, когда шумел прилив
И рвался с воплем к полосе прибрежной.
Торжественная сказка им дала
Покой средь бурь и радость скорой встречи.
В устах Ималли — угли, не слова,
И взор её — пылающие свечи.
И старые шли рыбаки
К избе, где Ималли живёт;
И к деве несли моряки
Весь груз своей долгой тоски.
Безумная даст ли ответ
О том, чьи глаза-маяки
Несут ослепительный свет
И закрепляют завет?
Иль скажет она о стране.
Где детство её протекало?
Об океанской волне?
О яркой индийской луне?
«Ималли, Ималли!»
Скиталец зовёт и зовёт!
Но не видно средь моря следа,
Дорогу скрывает вода.
И Дева срывает платок,
Танцует у белой волны,
Кричит, что настал уже срок,
Но не видно далёких дорог.
Не облако, то паруса,
С заката так быстро плывут!
Кто слышит в морях голоса?
Кто смотрит наверх в небеса?
Оттуда, оттуда придёт,
Торжественной вести призыв;
Направит на землю полёт
Оттуда скиталец Мельмот.
Наутро снова в море бросят сеть.
Ушли ладьи; а рыбаки молчали.
Ещё восток едва горел печально
А над землёю розовели дали.
Исчезла горизонта полоса.
Казались продолженьем неба воды;
На кораблях упали паруса.
Застыло время…
Так катились годы.
Смотреть, смотреть, как нежно тает мгла.
Как над водой несутся низко птицы.
Как взвилась мачты тонкая игла,
И паруса на ней устали биться.
А дальний берег полосой повис
Меж небом и бесцветною водою;
Сейчас он сразу оборвётся вниз
Иль унесётся облачной грядою.
Один рыбак, старик седой,
Склонился низко над водой.
И не касался он руля.
Суровый очерк корабля
В усталом разуме возник.
О тайне тосковал старик:
«Только ты, желанный тайно,
Ты принёсший всем тревогу
И одной из всех — любовь!
Силою необычайной завершишь мою дорогу
И вернёшь мне радость вновь?
Я уже на перепутье,
Научи, что делать надо,
Как найти годам исход?»
Бьется сердце сладкой жутью,
Сердце тайным знакам радо,
Есть надежда на спасенье
И твердит язык: «Мельмот!»
На закате забелели корабли,
Будто птицы устремились в гнёзда;
Тихо в небе запылали звёзды.
И зажгли огни родной звезды.
Встречи, радости, объятья,
Лишь старик не рад
И не делит он надежды,
К Деве он стучится в дверь.
Песнями его встречает,
Воплями нездешнего напева,
О мечте, о властелине мира,
Ведает она с безумным криком!
Молвит ей старик в отчаянье:
«Кто он обладатель власти?
Пусть поможет, пусть избавит,
И туда, где жизни вечной торжество,
Укажет путь, мой грешный путь.
Оскудел мой дух и наг,
Жизнь ушла, прошла бесцельно.
Как теперь замедлить шаг,
В час опасности смертельной?»
Дева выслушав, помедлив, говорила:
И об острове далёком, в окруженье океана.
О цветах, о птицах, и о том как к ней на остров
Прилетел скиталец мрачный.
Рассказала старику и о бедах и утратах,
И о том как страшен взгляд,
Как под гнётом черной ночи он
Не может отыскать ни покоя, ни свободы.
Только жертву ищет он.
И вздрогнул старик,
Все надежды пропали.
Скиталец дающий надежду и радость — Предатель.
Иной бы — такою тоской не томил.
Не звал бы на помощь таинственных сил.
Зачем за ответом пришёл он к безумной?
«Послушай Ималли, Мельмота я встретил,
И мне обещал он и власть и покой, и вечную жизнь…
Но какою ценой? Не знал я об этом.
Бездомные тоже его ожидают.
Он наш и имеет великую власть,
Над миром, над нами, над смертью…
Но кажется там, за надеждою, кроется гибель!
И огненной пропасти чудится пасть.
Владыка Мельмота — князь смерти и бездны
Он вольную душу просил у меня,
И я отошёл, искушенье кляня.
Но смерть уже рядом и думаю я, увидеть скитальца.
Ведь тёмные силы своими крылами
Скрывают Мельмота. Он здесь между нами
Владеешь ты силой любви роковой
Я верю; он близок; устал я, Ималли».
«Ты, жалкий старик, преисполненный злости,
Ты хочешь любовь запятнать!
Но будут проклятые кости,
Лишь вороны с криком глодать.
Проклятый, проклятый, уйди.
И пусть угнездится забота
В твоей обнищалой груди:
Я вижу всё царство и душу Мельмота
Как светлый огонь впереди».
Захлопнула дверь!
А по берегу тихо старик зашагал и главою поник.
Снова Дева поёт и поёт
Про корабль, что свершает полёт.
О надежде, что странник несёт.
«Всё приму! Всё, что ты принесёшь:
Беды, скорбь или страх отреченья.
Полон путь далёкий наш
Непонятного назначенья.
Жду тебя я много лет;
Жду на небе белый след,
Повторять в тиши обет
И любить земную рану.
Взор мой долго сторожил
Твой возврат к земле печальной
С радостью первоначальной
Жду тебя я свет венчальный;
Ты мне в сердце страсть вложил.
Весь смятенный разум мой,
Всё что вижу, всё что знаю,
Я тебе навек вручаю;
Тяжек путь!
Но к Раю, к Раю,
Ты ведёшь своей рукой».
Она в тишине замолчала
И гулко волна отвечала
И ветер так вольно шумел
О тайне свершаемых дел.
Не скоро свершаются сроки,
Томителен путь одинокий,
Гнетёт неподвижная твердь,
Ступает промедленно смерть.
Рассекая воздух холодный,
В бесконечности выправляя путь,
Прилетает корабль печальный
К этой нищей приморской земле,
Может хочет скиталец свободный
У Ималли в дому отдохнуть?
Он владыка простора и века,
Вольный бог своего корабля.
Вздрогнув тихо крутыми бортами,
Опускает корабль якоря;
К очарованной Деве подходит
Без улыбки и слова Мельмот.
Мрачен взор, безысходность во взгляде
И усталость в движеньях его.
Шепчет Дева: " Ты здесь между нами
Не ждала я тебя… Нет, ждала!
На пути обогнув все утёсы,
Переплыв океаны, моря, через бури
Страданья и грёзы — рядом ты.
И я счастлива!
Путь скитальца на отдых приводит,
После долгих трудов и забот,
Вижу очи твои, что сияли так ярко
Утомились они, перестали сиять.
Иль ты хочешь усталой главою
У Ималли своей отдохнуть?
В бледном свете ночного огарка
Я видала тебя как во сне,
Как ты встал над крутою кормою,
Как направил корабль свой ко мне«.
И ввела его в дом свой убогий.
Замолчала и смотрит в глаза.
Он впервые улыбкой ответил
И коснулся кудрявых волос.
Может просто от ветра в дороге
По щеке покатилась слеза?
Иль в пути он обидчика встретил?
Но Ималли скрывает вопрос.
«Ведь ты устал от долгого пути.
Забудь, что ждёт тебя корабль высокий;
Пусть у Ималли нынче завершится путь,
Пусть отдохнёт твоя измученная грудь:
Ведь в отдалении ещё все сроки,
Что отвело нам время.
На жёлтом берегу раскинув невода
Чуть розоватой сеткой,
Мы будем наблюдать, как пенится вода
И как за мысом сгинет лодка рыбака,
Качаемая зыбью редкой.
Мы остановим время.
И мы будем наблюдать, как зорь багровых власть,
Повыше горизонта заалеет,
И как огнями замерцает бухты чёрной пасть;
Как бьётся на ветру развязанная снасть
И вдалеке чернеет лодка».
Вот люди принесли какой-то чёрный тюк.
В приглушенных словах есть тайна.
С высокой мачты вымпел мечется на юг,
И ветром донеслось с таинственных фелюг
Как заклинанье моря: майна.
«Слушай Дева моё признанье.
Победив времена и пространства,
Овладев всем земным достояньем,
Я свершаю в веках договор.
Я неволен себе, в воле страшной моё постоянство:
Иль не видишь, как купленный знаньем
Всё сияет мой пристальный взор?
Я подвластен суровым законам;
Подымаясь к туманным созвездьям,
Я свободу искал, но достичь не сумел.
Скоро душу с томительным стоном
Я отдам предрешённым возмездьям:
Близок мой окончательный срок».
И словно беду отводя Ималли его обняла:
«Так пусть же твоя роковая стрела, коснётся меня!
Любовь моя будет оплот.
Не бойся возмездья, Мельмот.
Огорожу я собой,
Того, кто суровой судьбой
Назначен на скорый черёд.
Любовь моя будет оплот!
Не бойся возмездья Мельмот.
Пусть дом мой прибрежный убог,
Я рок отведу, мы забудем о сроках.
Сегодня ты кончил полёт.
Любовь моя будет оплот.
Не бойся возмездья, Мельмот».
— «О, Дева, ты хочешь меня
Избавить навек от огня?
Принять мой томительный гнёт?»
— «Любовь моя будет оплот,
Не бойся возмездья, Мельмот».
— «О, Дева, кидаешь ты жизнь на весы,
Последние числишь часы,
Смерть тихой стопою идёт,
Она уже здесь».
— «Любовь моя будет оплот,
Не бойся возмездья, Мельмот».
— «О, Дева, помедли ещё, не спеши,
За душу Мельмота в обмен,
Там ждёт тебя длительный плен;
И много греховных забот,
Лишь гибельной воли полёт
Тебе предлагает Мельмот.
Получишь ты знанье и власть,
Но примешь суровую часть расплаты — бессмертье души!
Помедли ещё, не спеши.
И вечного солнца восход
И гибельной воли оплот
Вот, что предлагает Мельмот».
«Господь мой исчислил мне годы
И тихого сердца удары
Исчислил он каждый мой шаг,
За краткое время свободы
Несёшь ты безмерные кары,
Возлюбленный мой и мой враг.
Коль надо тебе моей крови
Иль нескольких дней моей жизни, —
Бери безвозвратно, Мельмот!
Но ты в испытующем слове
Отречься велел от отчизны,
От Богом взращённых забот.
Лишь в том, что подвержено тленью,
Я править поставлена ныне,
А Божья душа — не моя,
И как мне ответить моленью?
Причастной нездешней святыне
Забыть про Господни края?
Бросаешь ты много на чашу.
Любовь ты бросаешь и верность.
А грех перетянет?
Но душу единую нашу
Не примет и гнева безмерность.
Она не изменит твой путь?»
" О, Дева Ималли!
К душе моей близится тленье.
В костях моих трепет, волненье.
Тебя за собой не зову.
Прощай, и забудь, я исчезну
Без памяти, будто не жил.
Так близко последнюю бездну
Мне вестник суда обнажил«.
«Но, на суде, скажи, что я тебя любила.
И что была карающая сила сильнее нас.
И что выбор был не в нашей воле.
Брось на чашу груз безмерной боли
Хоть в последний раз.
Отрекаясь от греховных договоров
Не забыть мне наших разговоров,
Я люблю тебя!
И когда душа пред Господом предстанет,
Ангел гибели в трубу трубя,
Твой удел вспомянет».
Море бросило с гулом опять
Волны к низкой избе
Будто Деву к себе зазывая.
Вознеслась озарённая рать,
Сыплет красным углём, обжигает,
А Мельмот с кораблём уплывает.
О чём, о чём, о чём,
Ветер воет?
Только гонитель откроет
Бездну откроет ключом.
Ржавым ключом,
Последнюю бездну откроет
И гибель, и гибель накроет
Безумца чей выбор свободен
И Суд Господень уж здесь.
Закончен полёт,
Дикий полёт.

Песня третья

Не край родной, где я живу в заботах,
От вечного не плодородья лоз,
Где под ярмом томительной работы
Рос мой отец, и так же дед мой рос.
Край безымянный… Где к тебе дороги?
Откуда ветер к нам корабль принёс?
Я помню серых гор отроги,
Кустарников колючий переплёт
И белый дом таинственный и строгий.
Туда нас колокол зовёт, зовёт…
Чтоб отдохнуть меж низкими холмами
Забыть на время тёмной жизни гнёт.
И, окружённая седыми старками,
Детьми, уставшими в пустыне на жаре,
Владычица с простёртыми руками
Встречала нас с улыбкой на дворе,
Тая молчанье в долгих, светлых взорах
О действенном и пламенном добре.
Когда ж дремали ящерицы в норах,
От солнца утомлённая,
Она нам говорила о земных просторах.
За нею шла земная тишина.
А над пустыней разносились звоны
Душа покоем светлым пленена.
Она молилась пред златой иконой,
И знали мы, что все вернёмся вновь,
Где вечны страсти и безумья стоны,
Где людям источается любовь,
Неплодным нивам источится сила,
Где затуманена борьбою кровь.
И все, кого в объятиях томила
Слепая смерть; кто видел в небе знак,
Кого пугала ранняя могила, —
Дитя, старик, и нищий, и рыбак, —
Смотрели, как пылают тихо дали,
Как медленно всплывает в небе мрак.
Не отреклись мы только от печали
И вечный путь открыт пред нами был;
Мы снова у истока, мы в начале:
Над нами слышится спокойный шелест крыл.
Впервые нам в преджизненной дремоте
Весь мир свой лик прекрасный обнажил,
И мы готовы к длительной работе;
Нас научила Дева иль Жена уверовать в преображенье плоти.
И сила нам для подвига дана!
По небесам катилась полная луна
Шуршал песок и ветер плакал по осокам голым
И был наш сон глубок;
И лишь лампада алая Владычицы не гасла.
Крестясь рукой неторопливой
Шепча знакомые слова
Казалось ей, что за окном прикрытым
Её зовут и плачут небеса.
Что тяжкий воздух камнем погребальным
Стянул измученную грудь
Что брат в пространстве океана
Усталый, завершает путь.
«Дух мятежный успокой!
И небесною рукой окропи дорогу муки,
Помоги мне Михаил!
И мечом небесных сил
Поддержи на поле бранном,
И покрой своим крылом
Твой пустынный белый дом.
Воина поставь на страже!
Пусть он огненным перстом
И сияющим крестом
Странникам пути укажет».
А в небе зазвенела жалобно струна.
Пустынная горячая страна
Залилась белым нестерпимым светом.
Над расцветающим рассветом
Большого корабля скользили паруса
Бесшумно рассекая небеса.
Владычице казалось, что дремота
Нежданно оковала тело,
Что чьи-то крылья движутся у плеч;
Что близок гость и близок кто-то,
Кого звала, молилась, но надежда,
Что вновь увидит уж давно исчезла.
И ей почудилось, что от последнего предела
Её послан щит, ей послан меч.
И вздрогнула. Очнулась. У ворот
Стучал, стучал и требовал Мельмот!
И шелестом незримых крыл
Весь белый домик он накрыл,
Луч солнца вспыхнул, тени растворились
Холмов далёких и причудливых рисунок
Причудливо лежали на песке.
И вышла женщина на двор;
И встретила спокойно мёртвый взор
Скитальца вечного. И поклонилась в пояс.
А сердце вздрогнуло, быстрей в груди забилось:
Незримый кто-то возвещал трубой
Бой роковой, неотвратимый бой.
«Войди мой брат, покоя ты достиг.
Твой это дом. Да охранит тебя Архистратиг своим крылом.
Здесь тишина навеки поселилась;
Всё смолкнет здесь: твои паденья, муки, дела, грехи —
Шум жизни всей.
Оставь же у порога кары груз.
Забудь о днях и о тревогах.
Никто не омрачит твоих покойных встреч земной тоской.
Я здесь давно поставлена стеречь людской покой».
Будто нежная мать,
Призрак долгих ночей разогнала,
И утешила словом и взглядом.
Всё стихло, замерло. Она ввела скитальца в тишину,
Вот комната, лампада свет зелёный льёт,
И здесь не слышен отзвук жизни дальней
Всё говорит о том, что здесь конец,
Конец его дорогам тяжким.
Мельмот вздохнул, а женщина спросила:
«Не хорошо тебе, ты Божьего терпенья числишь час?
Ты золотой судьбе своих восторгов бремя, подаришь ли?
Отдашь ли на алтарь всё то, о чём ты бредил и смущался?
Взгляни: в оливковых кустах плоды уже созрели
И как далёк от мирной жизни страх,
Он отодвинут ангельской свирелью.
Брат мой, вручи же Господу свой грех
Иль горе, если горе вяжет.
Ведь ты устал? Пусть ныне тише всех,
Твой вздох моей молитвой будет».
Но скиталец непокорный вскинул взгляд:
«Этой Жизни неустанный опыт, изменившая Отцу душа, — всё сомнёт и искалечит топот Мстителя.
Он близится! Спешит! Он у порога жизни вечной!
Хочешь звёзды двигать в небосводе, хочешь молниям велеть упасть?
Опьянеть в бездумье и свободе, и познать над тленным миром власть?
Я даю тебе богатства, царства, —
Только душу вольную отдай,
Ныне власть! Ну, а потом — века мытарства,
Вечный строгий страж у входа в Рай».
Улыбнулась женщина устало:
«Искусить меня нельзя;
Видишь, Божия стезя в этом доме оборвалась.
Мне бы только в дом глухой, заключить навек покой;
Только всё бы миновалось.
В час грядущий, в грозный час,
Видя призраков средь нас,
Захочу к Отцу вернуться.
И тогда мне груз вериг облегчит Архистратиг.
Очи тленные сомкнуться.
Но иной, нетленный взгляд будет видеть, белый ряд
Серафимов, Сил, Престолов; трубным звуком осинять.
Зацветёт простой бурьян, каждый куст средь этих долов.
Здесь останься путник мой.
Я пошлю тебе покой, за тебя молиться стану.
Богу дух твой поручу и с любовью облегчу
Алую земную рану».
«Ангел молитву твою не снесёт» — молвил Мельмот,- «В светлые рощи
Господнего Рая трубы ответят: будь проклят, Мельмот!
Господь отвернётся меня проклиная.
Божественных вестников светлую стаю направит в защиту к тебе.
Пойми же, что ищет Божественный свет — меня.
Осквернителя тайн и законов.
Что я соберу в свой посеянный сев?
Изверженных плевел из Райского лона.
А мстители, с разных земель налетев,
Возьмут мою душу без крика и стона.
Пойми, что молитва твоя оскорбит Отца Вседержителя, его волю благую!
Я буду повержен, я буду разбит, к могиле земной не найду я дорогу.
Знай, помни и прочь все надежды,
Дом мой навсегда, уж давно — где вопли и скрежет железный».
Тогда она склонилась у икон и молвила: «Божественный закон
Я не нарушу. Но Господи, не Ты ль мне дал узнать,
Как просветлеет ярых воинств рать?
Не Ты ли силы и любовь вложил мне в сердце?
Не Ты ли обнажил всю тяжесть кары?
Я вижу, слышу, чувствую о Боже, что Ты закинул сеть.
Для грешного скитальца уж зажглись, уже горят безумные пожары.
Но я молю Тебя, ты сохрани ему сияющие призрачные дни,
Росу, молитву, воздух, ветер… прошу я грешная не для себя,
А за любимого, вдохни в него молитву.
И ту любовь которая снимает все печати.
Помни и верь: Душа — это таинство Божье.
И только Душа средь этой медлительной ночи
Стремиться спеша от жизни — к обители Отчей.
И если тебя я любила, любовью сгорая,
То, душу губя, с тобой не достигла б я Рая.»
Тогда Мельмот главой поник,
Униженный, безвольный;
А в окна лился птичий крик
И сыпал звон монах-старик
С высокой колокольни.
И ветер шелестел в листах
Священных книг на аналое
С улыбкой скорбной на устах
Мельмот шептал про тёмный страх,
Про чувство гибельное, злое.
Потом склонился тихо он
Перед Владычицей спокойной;
Хотел под колокольный звон
Он повести былых времён
Поведать женщине достойной:
«Давно устал я; и давно, давно
Не Божья власть над сердцем тяготеет.
Дух, изменив, надеяться не смеет,
Возврата нет, теперь мне всё равно.
Всё это было в юности; тогда
Я нес печать Божественного дара.
Я понимал, как мучит душу кара,
Предчувствие Господнего суда.
Но знанье тайн, но скрытый смысл судьбы
И власть без меры сердце мне пленили;
Я человеческой поверил силе,
И я забыл, что Божьи мы рабы.
И дух мой был восторгом опалён
Когда я нарушал закон пространства,
И своевольно рушил постоянство
Господних чисел, вмеренных времён.
Я был везде; огромная земля
Казалась мячиком, игре покорным;
Не волею и не трудом упорным
Я проникал в пещеры бытия.
Могущество безмерное купил
Я неоплатной роковой ценою.
О женщина, я ничего не скрою:
Ценою помощи проклятых сил!
Душа моя не Божья. Близок срок.
И подойду к последней я потере,
И распахнутся проклятые двери,
И я паду. Я слишком много мог.
Как я устал. К чему для сердца власть?
Покоя только дух смятенный ищет.
Устами раз коснуться Божьей пищи
И если неизбежно, то упасть.
Ты жалуешь меня? И смотришь ты без злости.
Прощаешь, молишься и веришь мне.
Ты думаешь, что есть ещё надежда?
Так слушай же, изведавшая жалость к поверженному в ад.
Смертной муки слепая усталость
Острой болью пронзила мне кости.
Можешь ты исцелить моё горе:
Было сказано мне в договоре,
Что равно покупатель оценит
Дух иной, что Мальмота заменит.
Душу, душу отдай за меня!
Поменяйся судьбою со мною.
Только этой проклятой ценою
Ты избавишь меня от огня.
Жизнь долгую, богатство, силу,
Я всё отдам тебе, взамен твоей могилы,
За смерть спокойную твою.
Ты так добра и людям будет только благо,
Та власть запретная дана».
И шепнул: — «отвечай».
Ветер принёс: — «отвечай».
А колокол бился высоко,
Будто в Божественный Рай
Хотел достучаться до срока.
И шепнул: — «говори».
Пели пески: — «говори».
И ринулись с бешенным воем,
Тёмные силы земли
На ангелов огненным роем.
Молись, молись, молись небесная высь!
И сонмы Божественных сил помогут тебе.
Вот битвы священной достиг Архистратиг.
Победно трубит Михаил.
Внемли трубе.
Забудь, забудь, забудь
Свой горестный путь;
И душу свою не спасай
Пусть ангел спасёт.
Пой лишь Господню любовь
Воспой, славословь Господню мудрость и рай…
Туда твой крылатый полёт.
Вечерней жертве молитва.
Господь открывает небесные раны
И кровь из них сочится.
Не тихнет дикая битва,
И отзвук доносится в дальние страны.
О чём же молиться?
Рази! И летит стрела. Пали тела.
Рази! И сцепились бойцы. Звенит тетива. Блестят венцы.
Рази, рази! И крылья белые и алые сплетены!
А слабые, усталые уже сметены!
В бой, бой, бой, зазывает трубой
Предводитель Божественных сил
Архистратиг Михаил!
Защити, защити, пламенный Херувим,
От Божьих полей прилети и тучи уже сметены.
Бой завершён у белой стены высокого дома,
Средь молний и грома.
И стихло всё. Вечерело…
И поднялись суровые глаза
Взглянули неподвижно на Мельмота.
Так смотрят только в церкви образа
На жизнь, где труд, и страсти, и забота.
Мельмот молчал, как будто приговор
Он должен выслушать, как подсудимый.
В тревоге опустил он долу взор,
Маяк блистающий и нестерпимый.
И тихо прошептала женщина:
«Мельмот, я давно готова. Мне блага не надо.
Я согласна нести твой грех.
Благословенна отрада пасть за любовь ниже всех.
Ты устал, мы равны перед Богом.
И душа моя той же цены.
Я без радости приму твою награду,
Плату за неё без скорби я отдам.
За высокую и крепкую ограду
Можно ль достучаться нам?
Истлевает время, я не жду событий
И не всё ль равно, с кем заключаю торг,
Не ищу прозренья и открытий,
Верю в тайну и в Божественный восторг.
На весы бросаю с радостью и грустью
Я судьбу мою.
Беру твою взамен.
Тайна наша нам поможет долететь до устья,
И услышать Ангела трубу.
Встретимся ль? Прощай. Не бойся больше кары.
Жизнь твою печальную сквозь скрежет и пожары,
Унесу я в край где завершится суд.
Пусть не гаснут в страхе пламенные очи,
И тебя из вечной и палящей ночи
Выведет любовь, Мельмот».
И руку дала, прошептав: «будь покоен».
Пожатьем её, он договор закрепил.
И в тоже мгновенье, в небе сияющем,
Пламенный воин, в златую трубу вострубил!
Из огненной тучи дождь золотой
Нежданно пролился над стихшей землёй.
Кто-то вздохнул, зарыдал на прощанье,
Когда же очнулась земля,
Омытая утренним светом
И пели как прежде цикады
Так тихо вдруг стало…
Мельмота обвила прохлада хрустальных ручьёв,
Господних садов.
«Так вот где отрада, прошедшим круги бытия-ада?
Я счастлив, свободен…»
Он умер.
И колокол всех созвал
Об усопшем помолиться,
В церкви каждый прошептал:
«Праху прах да возвратится».
В озаренье белых свеч все молились:
«Дай надежду светлых встреч спящему в земле могилы,
Успокой, Господь мой, Твоего раба в Раю,
Где сияют праведники, как светила,
Хоть и попрал он волю всеблаженную Твою,
Ты прости его. Ты милость, свет и сила.
Душу со святыми упокой,
Там где нет болезни и ни стона,
Где раскинут Рай прохладный Твой
Над спокойной синью небосклона».

Песня четвёртая

В белом доме ничего не изменилось,
Так же дни текли на берегу пустынном,
Так же женщина по вечерам молилась
Об усталых путниках голубой святыни:
«Были мы по-прежнему как дети,
Каждый раз, когда сходились вместе,
Нам казалось, что незримый третий
Шепчет о Божественной Невесте,
И что шелестит над нами покрывало
Непорочной голубой Царицы.
Сердце, что так долго уставало,
Было в силах радостно молиться.
Мы внезапно сразу замолкали
Встретив женщину с седыми волосами
На дворе, иль в полутёмной зале,
Окружённую, как нимбом, чудесами.
Только по ночам казалось, к изголовью
Кто-то припадал и со скрежетом и стоном,
Путал сны разгоряченной кровью,
Утром уносился с первым звоном.
Слишком, слишком долго пламенела
Вечерами у Владычицы лампада.
Всё молилась, бичевала тело
Та, которой в жизни ничего не надо.
И закрылись тайные тревоги,
Будто мы не в доме, а в дороге,
Будто ангелы наш сон не сторожили.
Много времени прошло… не знаю.
Может годы или только дни,
Были так похожи все восходы,
И заходы солнца были так легки.
Может быть, что сверстники седые
Встретят нас всё в том же доме,
Кажется, что мы в нём жили,
И мы были очень молодыми.
Нас не узнают, не предложат пищи,
Ведь мы неведомой страны пророки,
Мы говорим на непонятном языке.
Но мы расскажем, что близки закаты,
А может уж близки и сроки,
Что мы путём уходим ратным навсегда.
Мы прокричим, что воли нет,
Никто о ней и не вспомянет,
И в день назначенный,
Смерти уплаченной
Минута настанет.
«Помилуй, Владыко, помилуй Отец!
Гибель идёт,
Это тёмный конец.
Последний полёт».
Или колокол ударил где-то?
Может волны голубого света
Налетели, утопили белый дом?
Латы воинов сверкнули на песке сухом
И исчезли. Только пыль крутится,
Да олива низко наклонясь,
Зашептала и заговорила
О могуществе бесплотных сил.
Полночь разорвалась криком,
В окнах замерцали светлячки
Гибельной жуткой приметой
Призрак средь церкви возник.
Умирает Владычица ныне.
Пойте колокола!
О голубой святыне, о тихой пустыне.
Пойте колокола!
Душу торжественным пеньем
Встретьте за гранью живого,
Милость её прегрешеньям
Просите у Господа Слова
«Господи, мы ничего не можем, — Ты нам помоги!
Даже на предсмертном ложе, нас окружают враги.
Милость Господню пошли незлобной, — И охрани!
Дух её в Твоей тиши загробной,
В смертной тени.
Боже милости, Владыка мира, Боже людей,
Ныне дух её стучится сиро, у Райских дверей.
Бытие, Законодатель строгий, Благостный царь —
Пусть усопшую сегодня на пороге
Встретит ключарь».
И раздвинулось небо.
Ангелов Божественный собор
Лик Господних воинов бесплотных
Окружили царственный предел.
Здесь средь пламени почила Сила.
Каждый смертный опустил свой взор,
И летели стрелы Михаила,
Серафимов шестокрылых ряд.
Пламеносцев, воинов небесных,
Многоокий образ, — Херувим,
В озареньи солнц иных чудесных
И Престолы Божьи, что блюдут завет, —
Столп таинственный, неопалимый.
И Господства, те что учат нас,
Как нам покорять земные страсти,
Или искушенья отражать,
Исполнители Господней воли,
Силы, немощь взявшие от нас,
И врага связующие Власти,
Вознеслись, как Божьих войнов рать,
Пламенные на лазурном поле,
Возвещают, благодать Отца.
Ангелы, — хранители живущих,
Звуки гуслей, голосов и лир
Воспевают силою небесной,
Яркий блеск Господнего венца.
Нестерпимый свет веков грядущих.
Тайна!
Господь, триединый Господь.
Бог, безначальный Отец, Сын предвечный,
Взявший от Девы нетленнейшей плоть.
Дух Утешитель, благой, бесконечный.
Тайна!
Господних даров благодать,
Огнём искупленья пронзившая кости,
Навеки не в силах победно восстать,
Враг задыхается в гневе и злости.
Любовь, источает источник живой,
И вечную жизнь, и грехам отпущенье.
Идите с опущенной низко главой.
И кайтесь, и ждите Господня прощенья.
Но чашу надежды потянет лишь кровь,
Голгофская кровь, источник нетленья,
Судимый, прощенный, Христа славословь,
Христовую волю, Оплот и Спасенье.
Слышишь?!
Из земли извергся огненный поток,
Опоясал твердь кольцом огня и гула.
Вышли в предрешённый срок
Слуги Вельзевула!
Бледный лик, сокрытый мраком крыл,
Мёртвый взор и безнадёжный вопль
Будто в неподвижности застыл
В муке неизбежной.
Прямо к Господу, в запретный Божий взгляд,
Устремились очи мудрые и злые.
Реки, как всегда, горят, горят
В грани вековые.
Не в надежде боя, смерти и побед,
Даже не в надежде отдыха от брани,
Встретил он Господень свет
У небесной грани
И вот от отчизны забытой,
Душа, проходящая сроки,
Пред Господом Ангел Хранитель,
Просил отворить ей обитель Господнего Царства.
И смолк.
Ждала, отворятся ль ворота?
Дорогой, замедленной, тесной и колкой,
Босая, в крови и страданьях
Шла тихо, и голову низко склонила,
И опустила бессильные руки.
Покорно на вечную гибель и муки
От жизни и солнца она уходила.
Душа ожидала, страдала, металась
Но хлынул поток огневой,
Свершавшую путь он навек поглотит.
И подал знак Князь бездны,
И двинулись вестники черные,
Вихри тлетворные.
Душа заметалась в тоске бесполезной,
Вот хлынул поток огневой,
Он её поглотил, а
Мститель победно трубил:
«Пусть ликует ад!»
Нет пути назад той, что свершила торг.
Райских дней восторг и светлый лик Отца,
И яркий блеск венца,
Продала Она! Отдала Она!
Пламени стена, заградит ей путь.
Рая не вернуть!
Но Ангел, Ангел переплыл
Поток огня ладьёю белой,
Врага он отражает стрелы,
Широким взмахом белых крыл.
Он обнял Её, подхватил налету,
Из пламени вынес и вот уже Ангел
С весами стоит. Он будет судьёй:
— Ты изменила Создателю?
— Да.
— Ты отреклась от блаженства и Рая?
— Да. Я отреклась от Него навсегда,
И плачу, о Божьих садах вспоминая.
— Поведай же грех Судие своему.
Скажи мне, кто был искуситель?
Зачем поменяла на гнев и тюрьму
Ты Божью любовь и Господню обитель?
Поведай. Ведь судит тебя сам Господь.
Чего ты хотела: богатства иль власти?
Иль победили смятённую плоть
Земные надежды, восторги и страсти!
— Нет, Судья мой. Я всё также чиста.
И дух мой восторгом земли не взволнован.
Но как далеко от Христова креста
Томится Он мукой и скорбью прикован.
И вострубил Архистратиг.
И поднялся суровый мститель.
Лукавый князь и обвинитель
Пред Божью славою поник.
И молвил: «Раб твоих рабов
Бессилен я и не опасен.
Скитаюсь, темен и безгласен.
Лишь около земных гробов.
Но Ты, Ты сам мне отдал власть
Над нарушителем завета.
До нового дневного света
Забывшим надлежит упасть,
И эту душу примет ад,
Как реки воду принимают,
И никогда не возвращают,
В то русло старое, назад.
Да, отреклась Она сама,
И вольно предалась мне в руки.
Скажи, Творец, какие муки
Несёт её вина?»
И вновь вострубил Михаил.
Небесных долин вечный житель,
Сияющий Ангел Хранитель
Пред Господом взор свой склонил.
«Она отдала душу даром.
И не богатство и не власть
Заставили предаться карам
И перед тихой смертью пасть.
Она была всегда богата,
В любой стране могла найти
Ночлег, привет спокойный брата
И отдых в длительном пути.
И путь её повит был славой!
О белом доме знали все.
Ей поклонялись звери, травы, птицы,
Сверкая в утренней росе,
Ей улыбались розы…
И власть её была безмерной.
Она дарила радость всем.
Людей вела дорогой верной,
Покой внушала и любовь.
Любовь — завет единый Бога,
Любовь — смятённых душ оплот.
Но Божий труд — для смертной много.
И соблазнил её Мельмот»
— «Виновна, виновна! Молчи!» —
Воскликнул тогда обвинявший.
И сразу скрестились мечи,
Над женщиной, долу упавшей.
Смятённая смертью раба
Пред Господом Сил говорила:
«Пойми меня. Мельмот устал, он был в отчаянии и плакал.
А Ты мне силу дал,
И я могла нести спокойно бремя кары.
Пусть отдыхает Он. Прости его, оставь на суд другой.
Пусть дух мой поражён,
Пусть ждут меня ещё мученья и удары.
И пусть ликует ад.
Я не возьму назад решенья своего!
Под страхом вечной казни
Я кару за него приму. И без боязни!
Пред Господа лицом
Моим глухим концом
Пусть будет посрамлён лукавый вестник ада.
Он посрамлён навек.
В любви моя награда».
Она перед престолом Божьим преклонилась.
Архангел поднял весовые чаши,
Исчислил скорбь и муки, любовь, прощение…
Всё взвесил на весах и оценил.
Судимая в последний раз молилась
Перед могуществом бесплотных сил.
И воцарилась тишина.
И падали на чаши, как звонкая монета:
Мудрость, ласка, покой, любовь,
И вдруг нашлась измена и снова заменилась на любовь…
Так в бесконечности сравнений взвивалась чаша.
Грехов ли больше или благодати?
Сковала душу женщины покорность.
И голос неземной… Так кто же он?
Провозгласил пределы мукам.
В последний раз, грехи взвились на чаше…
Тут воцарилась тишина
И неземной зов Жениха
Вещал пределы мукам.
Так кончился Ангельский суд.
И с шумом бежал злобный враг
От Божьей темницы и пут.
И небо померкло.
И солнце земное нежданно
Взошло над равниною бранной
Нас, смертных, теплом озарять.
А мы распростёртые в прах,
Судью славословили с пеньем.
И в сердце вошло со смиреньем
Начало премудрости — Страх.

Поскольку на Западе идеи имели длительные периоды роста и созревания, и медленно завоевывали жизнь, — постольку в истории русской культуры идеи являлись революционным путем, — они привносились в готовом виде и почти насильственно прививались к русской культуре.

Русская культура всегда ломалась, кромсалась, а потом доходила до завершения каждой идеи.

Все доводилось до конца.

Для русской культуры характерно крещение Руси в днепровских водах.

Революционно, молниеносно, почти без периода предварительного созревания, было дано христианство древней Руси. Было дано не постепенной подготовкой умов, не целым рядом подготовительных десятилетий, а как вся полнота — целиком.

Языческие боги не отступали медленно перед победоносным крестом, а Перун был низвержен во всем своем всемогуществе. Никакой «алтарь неведомому Богу» не высился до этого около него. Удар Перуну был нанесен без предупреждения и прямо в лоб.

И на Руси загорелся не только свет, а истинный пожар христианства.

Через Киевскую Русь в Московскую, минуя теснины татарщины, было перенесено русской культурой наследие Византии.

И наследие это было взято не в какой-либо части, а все целиком.

Православие целиком определило русскую духовную культуру.

А мирские, человеческие домыслы Византии, великая Константинова утопия, заменившая крест мечом, определила сознание Московской Руси.

— Москва — третий Рим. Четвертому не бывать.

Вот она, одна из первых русских утопий, окрыленная и воспламеняющая сознание московского человека.

И в ней была, конечно, доля истины. Она определила собой упорное, цепкое и страстное сколачивание великого государства. Она синтезировала в себе на долгие века все отдельные ответвления русской культуры, она вобрала и ассимилировала татарщину, противопоставила себя Востоку и Западу, — одним словом, — спеленала и вырастила русскую культуру.

Русская духовная и светская культура имела в тот период некий единый мистический лик. И если бы апокалипсис писался в то время, то ангелу русской церкви вменялись бы в заслугу и в вину все заслуги и вины синтезированной и объединенной православием русской культуры.

Итак, русская история в этом отношении шла несколько иным путем.

В том периоде, который мы можем назвать русским средневековьем, не было черт, характерных для Запада. Человеческое начало не чувствовало себя в тесноте под церковным куполом. Эмпирическая православная церковь не противопоставляла божественного начала, — раз навсегда данного и неподвижного Откровения, — текучему потоку человеческого творчества.

И если исторически можно говорить о том, что все реформы Петра определялись и подготовлялись предшествующим периодом, то говоря это, надо учитывать скорее не культуру в тесном смысле слова, а главным образом неравномерность роста внешней цивилизации России с цивилизацией Запада.

В области же культуры реформа Петра была революционна, внутренне не подготовлена, не связана органически со вчерашним русским днем.

Брили боярам бороды и вгоняли их в куцые европейские камзолы, если можно так сказать, без всякого внутреннего основания для этого. Хотя внешних оснований было совершенно достаточно.

Петр поверг предшествующую русскую культуру и повлек ее на гибель таким же революционным актом, каким влек в свое время Владимир Перуна в днепровские воды.

Революционно, молниеносно, по образцу западной культуры, человеческий элемент отсекался от церкви.

Человеческому творчеству были указаны свои внецерковные пути.

А дабы ничто не могло повернуть историю светской культуры вспять — под церковный купол, церковь лишалась всех признаков внешней связанности с миром, она обезглавливалась, она даже в своей организации подчинялась государству, — ей оставлялась только одна отрасль творчества, — она могла заниматься лишь спасением душ, являясь достоянием интимнейшей жизни человека, не пронзая его всего своей величавой истиной.

Так революционно русская культура была расколота и расщеплена.

Мы видим, что весь XVIII век русской культуры, кажущийся нам подражательным и неорганическим, -совершенно не болеет религиозными вопросами. Строят университеты, открывают Академию, пишут о пользе стекла, изучают Европу, подражают ей, имеют царей строго германского корня и солдатские мундиры прусского образца, и двор, пышностью превосходящий Версаль, и нравы дореволюционной Франции, и быстрый рост внешнего величия, и Ломоносова, и Фонвизина, — но нету и не слышно нигде ни одного слова, перебрасывающего мост между светской и церковной культурой.

А в это же время в лесах скрываются раскольники, — ревнители старой веры, в это время в глухих монастырях спасаются подвижники, — духовное дело спасения душ и умножения стада Христова идет где-то под спудом, в малой связи со святейшим правительствующим синодом и всей внешней пышной декорацией церкви, необходимой для официальных молебнов о «благочестивейшем, самодержавнейшем», а еще более необходимой, чтобы, по примеру Византии, миропомазанием сообщать «благочестивейшему и самодержавнейшему» не только мощь мирского владыки, но и величие Господнего избрания.

Так совершился величайший и трагичнейший раскол единого лика русской культуры.

Кто может себе реально представить сейчас, что св. Серафим Саровский и Пушкин были современниками? Разве нам не кажется, — да и по существу это было так, — что они жили на различных планетах?

Св. Серафим Саровский, Оптина Пустынь и многое, многое другое, — нить духовной культуры не рвется, противостоит синодской политике, — внутренне преодолевает ее. Под спудом светит церковный светильник. Весь этот свет его целиком принадлежит единой русской культуре, но пути к встрече между двумя ее руслами заказаны.

Человечество же, чисто человеческое творчество идет иным путем, — путем безбожным.

От человеческого творчества церковь отгорожена всеми своими официальными и омертвевшими, или не бывшими никогда живыми (как синод) оболочками.

Человечеству дано только создавать утопии или заражаться чужими утопиями; крылатую, гипертрофическую часть их воспринимать как некий суррогат религии.

Почти все истинно творческие мысли русской интеллигенции были такими суррогатами религии или же глухой и безнадежной жаждой этого религиозного начала.

Русская интеллигенция ухитрилась из самого трезвого, пресного и тупого учения, из самой бескрылой утопии — марксизма — создать повод для чисто религиозных переживаний и для религиозного мученичества.

Конечно, в истории XIX века колоссальное значение имеют и те создатели русской культуры, которые провидели какое-то неизбежное ее единство, которые, будучи подлинными гениями человеческой мысли, соединяли себя с церковной святыней.

Ведь по существу не только такие христиане, как Киреевский, Хомяков, Самарин, Достоевский, Соловьев и более поздние, — но и позитивист Герцен в равной степени определяют собой русскую культуру.

И поскольку несинтезированный облик Герцена задыхался от этой невозможности синтетически обосновать и оправдать пути человеческие, постольку же, в равной мере, обретший для себя лично синтез Богочеловечества Достоевский был фигурою подлинно трагичной, потому что индивидуальный синтез не мог покрыть пропасти раскола, а только вечно разрывал человека между двумя берегами.

От этого все, кто был лично синтетичен, кто постигал тайну воплощения Богочеловечества, оказались лишь отдаленными пророками новой эры и для своего времени звучали не полновесно. Их современники воспринимали их всегда ущербленно, прощая им за их гениальность или талант, одни — пребывание на берегу духовной культуры, другие — причастность культуре светской.

Таким образом, может быть не столь органично, как в Европе, не столь закономерно и постепенно, но по существу с большими болезненными осложнениями, с большими моральными тупиками, было у нас в России распято Богочеловечество. Два мира жили рядом, не соприкасаясь.

Рисунок м. Марии

За эти девять лет выросли бесчисленные могилы. Могилы тех, кто умирал в глухую ночь и не мог верить, что будет рассвет. И казалось нам, что в этих могилах лежат не только наши близкие и любимые, но и сама Россия ляжет в них.

Страшный опыт у нас у всех, и надолго он обессилил нас.

Долго не были мы способны ни к какой борьбе и даже не знали, какие силы противника. Если же что и кидало нас на борьбу, то это была бессильная злоба и беспредельное отчаяние.

Но теперь что-то случилось в мире.

Пусть в области истории, во внешних событиях, не изменилось почти ничего, пусть и сейчас владеет та же власть в России и так же бросает в тюрьмы и ведет на смерть всех, кто ей неугоден, пусть Европа еще не до конца поняла глубину трагедии русского народа и пусть ей до этой трагедии еще мало дела.

В какой-то иной плоскости, — в области духа, — можно уже учуять, что свершился великий перелом, иной свет забрезжил, иными ветрами насыщен воздух. Если отвлечься от медленной поступи истории, если забыть ежедневное и прислушаться к иным ветрам, — то можно отчетливо слышать, как бьет двенадцатый час — час освобождения и пробуждения духа.

И постепенно мы все начинаем дышать этим воздухом двенадцатого часа. Да и внешние признаки перелома уже налицо, надо только внимательнее всмотреться в них. В отдельных людях, в различных собраниях людей начинает ощущаться какая-то крылатость, подъем и вера. И впервые мы начинаем опознавать врагов, они — это не отдельные люди со злой волей. Отдельные люди — только орудие злой воли, они — одержимы темной силой и влекомы ею. За ними во весь рост вырисовываются темные силы, и против них должна вестись борьба. И кажется чем-то несомненным, «что сей род изгоняется молитвой и постом». Никакие человеческие усилия, никакая воля и никакой разум не смогут найти правильных путей, если не будет понято, что «сей род изгоняется постом и молитвой».

Только так, только такими усилиями можно добраться до самой сердцевины тьмы, которая окружает Россию, и избавить ее от гибели. Это первое, что нам всем нужно помнить. И кроме такой чисто отрицательной задачи, мы начинаем ощущать и иную — большую, труднейшую — положительную. Мы можем так ее выразить: «Познаю тебя, начало высоких и мятежных дней». Мы чувствуем, что при какой-то исторической удаче — завтрашний русский день будет ослепительно светлым и своим светом осветит весь мир.

Церковь небесная и земная. Евхаристия

Мы начинаем верить, что завтрашний день осуществит творческое единение начал веры и начал человеческих усилий. И когда мы мысленно обращаемся к России, то впервые нам хочется смотреть не назад, на последний клочок русской земли, последний берег, оставленный нами, — а вперед, на те берега, которые вырисовываются перед нами в предрассветном сумраке.

Впервые при мысли о России нам дается не прежняя память об утратах, не прежняя печаль о гибели, не образ единой, великой могилы, — а какая-то непомерная радость, какое-то светлое озарение. Но чем озареннее видится нам завтрашний день, тем труднее наша обязанность по отношению к нему. Обязанность каждого отдельного частного человека в области его частной жизни и частной работы, — быть готовым, быть достойным, уметь прибрать свою духовную горницу. Это обязанности — добросовестности, труда, любви и ответственности. С другой стороны, существуют иные обязанности — обязанность всех нас, объединенных воедино, соборно направляющих свою волю и любовь к России и на Россию.

Ведь как бы пламенна ни была наша вера в светлый завтрашний день, как бы мы ни жаждали его, — мы должны помнить, что на нашем пути могут быть иные срывы и неудачи. Или человеческое творчество пойдет слишком мерзким путем, не сумев подчинить себя непоколебимым началам веры. Или надежда на завтрашний свет может быть недостаточно действительна и распылится в мечтаниях, дав орудия действиям темной силы. Или разъединение заставит говорить людей на разных языках и не поймут они друг друга. Или, опаленные первым лучом рассвета, мы так уверуем в свои силы, что начнем строить Вавилонскую башню вместо Господнего Собора, в котором обитает Дух Святой.

И вот, дабы бороться со всеми этими искушениями и опасностями, нам надлежит окружить все пути русского творческого духа молитвой. Нам надлежит молиться о всех тех, — по именам нам неведомых, — кому предстоит стать новыми путеводными маяками русской духовной культуры. О духовных вождях, видящих дальние цели и светящих вперед на много поколений, и о рядовых работниках на жатве духа, в деле духовного возрождения и просветления нашего народа, — надлежит нам молиться, чтобы на все их человеческие усилия легла печать благодати, чтобы все они соединились знаком любви и чтобы это соединение было во имя Христово. Тогда каждый малый из них будет больше себя, потому что Христос будет среди них и будет совершать их дела.

Нам надо молиться о нас самих, чтобы любовь наша просветилась благодатью, чтобы усилия наши были бы доброкачественны и оказались нужными для общего творчества завтрашнего русского дня. Нам надо молиться, чтобы все усилия людей, больших и малых, мудрых и немудрых, молитвенников, богословов, мыслителей, делателей, — были бы благословенны.

В каждом из нас как-то бьется единое сердце России. И в молитве о благодатном озарении наших путей это сердце, бьющееся в каждом из нас, может быть очень дерзновенным. Материнское сердце России пережило страшную Голгофу своего народа.

Сердце России помнит: поругание церкви и мученическое исповедание веры верных сынов церкви; сердце России помнит смерть тысяч своих детей в темных подвалах чека, из которых никуда не докричишься и никого не дозовешься; помнит оно голодных ребят, умирающих от голода по всем дорогам, по всей равнине русской; помнит гибельную гражданскую войну, когда русский убивал русского; помнит Соловки, где к медленной смерти ежедневными мучительствами приближаются люди; помнит изгнанных и томящихся в чужой земле; помнит растлеваемое юношество, которое насильно обращается в коммунистов.

Все пережило и все помнит сердце России, — и память эта о ежеминутно грозящей гибели и обступающей со всех сторон беспросветной тьме, — дай ему Боже великое дерзновение и великую силу его молитве.

Сердце России бьется в каждом из нас и заставляет дерзновенно молиться и дерзновенно верить, что близится воскресение, что двенадцатый час уже бьет.

Елизавета Кузьмина-Караваева, 1914 г.

Александр Блок, 1914 г.

1.

Россия. Петербург
М. Монетная, 9, кв. 27
Александру Александровичу Блоку

Привет из Наугейма (Германия)
Елизавета Кузьмина-Караваева

Мне хочется написать Вам, что в Наугейме сейчас на каштанах цветы, как свечи, зажглись, что около градинеру воздух морем пахнет, что тишина здесь ни о жизни, ни о смерти не знает: даже больные в курзалах забыли обо всем. Я сидела целый час на башне во Фридберге. Меня там запер садовник, чтобы я могла много рисовать. Мне кажется, что много в Ваших стихах я люблю еще больше, чем раньше любила; думала об этом и смотрела с Иоганнисберга на город; на старое кладбище и буро-красные крыши около него, на парк и серые крыши вилл. Знаете ли Вы здесь потерянную среди полей и яблонь Hollur’s Karell’у? Я ее нашла и обрадовалась. Кажется, что тишина, как облако, неподвижна, и в мыслях моих неподвижными крыльями облако распласталось. И не верю, что этому конец будет. И усталость, которая была, и которая есть, только радует, как радует туман иногда. Я думаю, что полюбила здесь, может быть, путь, что Вы нашли и полюбили, но во всяком случае рада, что полюбила и что могу Вам это написать. Если смогу, то хотела бы Вас порадовать, написав о том, что Вы здесь знаете: как оно живет и старится. Если смогу ответить, то спросите. На озере лебеди плавают. А на маленьком острове на яйцах белая птица сидит и при мне лебедят выведет. Мое окно выходит на Иоганнисберг, и по ночам там белые фонари горят, а внизу каштаны свечами мерцают. Я не верю, что в Петербурге нет каштанов, и красных крыш, и душного, сырого воздуха, и серых дорожек, и белых с черными ветками яблонь. Тишина звенит; и покой как колокол вечерний. Во Фридберге,- знаю,- был кто-то печальный и тихий и взбирался на башню, где всегда ветренно, и где полосы озимей внизу дугами сплетаются.

Очень, очень хочу порадовать Вас, прислать Вам привет от того, что Вы любили. Не знаю, увижу ли это за тем, что уже увидала и полюбила. Если захотите спросить и поверите, что смогу дать ответ, напишите.

Мой адрес: Bad Nauheim. Britaniestrasse. Villa Fontana.

Привет. Елиз. Кузьмина-Караваева.

2.

Я не знаю, как это случилось, что я пишу Вам. Все эти дни я думала о Вас и сегодня решила, что написать Вам необходимо. А отчего и для кого — не знаю. Мучает меня, что не найду я настоящих слов, но верю, что Вы должны понять.

Сначала вот что: когда я была у Вас еще девочкой, я поняла, что это навсегда, а потом жизнь пошла как спираль, и снова, и снова — вниз, — но на том же самом месте бывала я. О себе не хочу писать потому что не для себя пишу. Буду только собой объяснять. Кончался круг, и снова как-то странно возвращалась я к Вам. Ведь и в первый раз я не знала, зачем реально иду к Вам, и несла стихи как предлог, потому что боялась чего-то, что не может быть определено сознанием. Близким и недостижимым Вы мне тогда стали. Только теперь я имею силы верить, что это Вам нужно. Пусть не я, но это неизбежно. В каждый круг вступая, думала о Вас и чувствовала, что моя тяжесть Вам нужна, и это была самая большая радость. А тяжести я ищу.

С мужем я разошлась, и было еще много тяжести кроме этого. Иногда любовь к другим, большая, настоящая любовь, заграждала Вас, но все кончалось всегда, и всегда как-то не по-человечески, глупо кончалось, потому что — вот Вы есть. Когда я была в Наугейме — это был самый большой перелом, самая большая борьба, и из нее я вышла с Вашим именем. Потом были годы совершенного одиночества. Дом в глуши, на берегу Черного моря. (Вот не хочется описывать всего потому что знаю, что и так Вам все ясно будет). И были Вы, Вы. Потом к земле как-то приблизилась; — и снова человека полюбила, и полюбила, полюбила по-настоящему, — а полюбила, потому что знала, что Вы есть. И теперь месяц тому назад у меня дочь родилась, — я ее назвала Гайана — земная, и я радуюсь ей, потому что — никому неведомо, — это Вам нужно. Я с ней вдвоем сейчас в Москве, а потом буду с ее отцом жить, а что дальше будет — не знаю, но чувствую, — и не могу объяснить, что это путь какой-то, предназначенный мне, неизбежный; и для Вас все это нужно. Забыть о Вас я не могу, потому что слишком хорошо чувствую, что я только точка приложения силы, для Вас вошедшей в круг жизни. А я сама — не при чем тут. Теперь о другом: не надо чуда, потому что тогда конец миру придет. Христос искупил мир, дав нам всем крестную муку, которую только чудо уничтожит, и тогда мы будем мертвые. И делить людей нельзя. Недавно слышала о Штейнере и испугалась, вспомнила Вас; потом стыдно своего страха стало, потому что верю, верю и верю, что это не нужно Вам?. И верю, что Вы должны принять мое знание и тогда будет все иначе, потому что Вы больше человека, и больше поэта; Вы несете не свою, — человеческую тяжесть; и потому что чувствую я, всегда и везде чувствую, что избрана я, может быть, случайно я, чтобы Вы узнали и поверили искуплению мукой и последней, тоже нечеловеческой любовью.

Боюсь я, что письмо до Вас не дойдет, потому что адреса я Вашего не знаю; — вот уже 2 года, как узнать его мне не от кого; но почему-то кажется мне, что я верный адрес пишу. Слишком было бы нелепо и глупо, если бы письмо пропало. Хотя, может быть, время еще не пришло — и не исполнилась мера радости и страданий. Ведь Вы все это знаете? Всякие пояснения были бы слабой верой.

Если же Вы не хотите понять этого, то у меня к Вам просьба: напишите хоть только, что письмо дошло. Я буду знать, что не от случая все осталось без изменения, а от того, что мало муки моей, которая была, что надо еще многие круги спирали пройти, может быть, до старости, до смерти даже. Во всяком случае я почувствую, где бы я ни была, что Вам все это нужно стало. Хорошо, что — самый близкий — Вы вечно далеко, — и так всегда.

Елиз. Кузьмина-Караваева.

Если бы я, я человеческая, осмелилась, я бы издала 2-ую книжку, чтобы взять к ней эпиграфом: «Каждую душу разбил пополам и поставил двойные замки».

Е. К.-К.

Москва. Собачья площадка, Дурновский пер., д.4, кв.13.

Пошлю письмо и буду каждый час считать, ожидая Вашего ответа, что Вы его получили.

3.

1 декабря 1913.

Елизавета Юрьевна, я хотел бы написать Вам не только то, что получил Ваше письмо. Я верю ему, благодарю, и целую Ваши руки. Других слов у меня нет, может быть, не будет долго. Силы мои уходят на то, чтобы протянуть эту самую трудную часть жизни — середину ее.

До свидания, мы встретимся когда-нибудь, я перед Вами не лгу. Прошу Вас, думайте обо мне, как я буду вспоминать о Вас.

Александр Блок

Р. S. «Скифские черепки» мне мало нравятся — это самое точное выражение; я знаю, что все меняются, а Вы — молоды очень. Но все-таки, не знаю почему, мне кажется, что Ваши стихи — не для печати. Вероятно, «Скифские черепки» звучали бы иначе, если бы они не были напечатаны.

4.

19.1.1914

Москва. Собачья площадка. Дурновский пер., д. 4, кв. 13.

Месяц тому назад я решила издать вторую книгу стихов; тогда мне уже приходила в голову мысль попросить Вас просмотреть книгу до того, как я отдам ее в печать. Но по очень запутанным соображениям я решила, что этого делать не надо: дело в том, что я не знаю, как отдам Вам ее на просмотр: с тем, чтобы потом напечатать ее, приняв во внимание Ваши указания, или чтобы только узнать Ваше мнение и уже не печатать книги. Все это у меня очень запутанно в письме выходит, но яснее я не умею сказать.

Теперь я видалась на днях с Толстым, который знает, что в своих стихах я не умею разбираться, и он мне сказал, что видел Вас, что он Вам говорил о моей новой книге, и Вы ничего не имеете против, если я Вам ее пошлю в рукописи.

В книгу эту, как я ее Вам посылаю, вошла четвертая часть написанного за это время.

Если Вы мне скажете, что ее издавать можно, то мне хотелось бы это сделать до конца марта, потому что потом мне придется уехать, и я думаю, что не вернусь в большой город несколько лет.

Есть два пути: один, он ясно выражен в отделе «Вестников», а другой, — более долгий и трудный, но приводящий к целям первого, — определяет тот порядок, в котором распределены отделы книги. Чтобы видеть, верить, но, главным образом, мочь, — надо отречься от непосредственного постижения, так кажется мне. Если человек может, но не делает, — он дважды может. И обратно. А потому я хочу на долгое время уйти от самой себя, от того пути, который мне близок. Надо еще научиться ненавидеть, надо мне научиться не только не бояться греха, но и преодолеть его, совершив. Не умею я Вам это точно сказать, но, может быть, по стихам моим это будет яснее.

Сегодня же посылаю Вам мою книгу и буду ждать Вашего ответа; если же Вас это почему-либо затруднит, или просто по прочтении не захочется высказываться, то пришлите рукопись обратно без всяких пояснений. Я много думаю о Вас.

Елиз. Кузьмина-Караваева.

5.

15.11.1914

Уже давно хотела написать Вам, чтобы поблагодарить за просмотр стихов; но все это время моя дочь была при смерти больна.

Прежде чем писать о чем-либо другом, хочу сказать Вам, что мои письма к Вам, вот уже третье — каждый раз неожиданны для меня; каждый раз я думаю, что пишу Вам последнее письмо или, вернее, последнее сейчас, потому что совершенно ясно знаю, что когда-нибудь, через долгий промежуток, будут новые письма к Вам.

Я читала Ваши заметки на полях рукописи, и за ясными и определенными словами, почти всегда техническими, я узнавала то, что заставило меня написать Вам тогда, осенью, что заставит еще много раз, почти всегда, думать о Вас.

Я знаю, что в моей жизни пути только намечаются, но даже и поэтому так ясно, что все двойственно. Вы писали мне: жар души и хлад ума. Есть в человеке еще и жар ума: не знаю, как это иначе выразить; но потому, что он есть, я узнала, что не только свободно создаю я свою жизнь, но и свободно вылепливаю душу свою, ту, которая будет в минуту смерти. И для ее жизни надо, чтобы было много бездольности, грехов, падений.

И еще вот о чем хотела написать Вам: самое радостное состояние, — одиночество; но одиночество, когда нет никаких привязанностей, когда сознаешь его только в минуты спокойного рассужденья; и есть другое одиночество, неправильно так названное: с первой привязанностью к кому-нибудь мир как-то пустеет, и одиночество становится мучительным. Хорошо сознавать человека, любить, чувствовать его, не боясь потери,- чтобы потеря была невозможной. И поэтому, когда я мучаюсь тем, что кто-нибудь забыл или забыт мною, или когда радуюсь чувству, которое неизбежно завтра исчезнет, — мне хорошо думать, что нет в жизни ничего, что бы могло удалить или изменить для меня Вас. Вы знаете, я бы не могла и Гайану свою любить, если бы не знала, что Вы вечны для меня. И так же твердо знаю я, что это Вам необходимо: не сейчас, и не мое отношение; не мое, если понимать это как мое отношение к друзьям, к отцу моего ребенка и к остальным людям.

У меня сейчас опять, — всю эту зиму, — перепутье. Поэтому мне необходимо, исключительно для себя, издать книгу, попытаюсь переработать ее соответственно Вашим указаниям и издам.

Вот и теперь я опять уверена, что это последнее на долгое время письмо к Вам. И ответа опять ждать не буду. Весной уеду, буду жить чужой жизнью, говорить о революции, о терроре, об охоте, о воспитании детей, о моей любви к тому человеку, куда я уеду,- и думать о Вас. И так будет долго, долго.

Елиз. Кузьмина-Караваева.

6.

Я сегодня с самого утра засуетилась; может быть, поэтому мне кажется, что произошло что-то скверное. Дело было так: мои родные, от которых я звоню к Вам, знают, что есть такой номер телефона; шутки ради они хотели узнать, чей он. Все это, может быть, слишком просто и глупо, чтобы огорчаться, но мне хочется объяснить Вам сейчас же.

А огорчилась я потому, что у меня слишком бережливое отношение к нашему; много нежности и поэтому застенчивости (даже не перед Вами, а перед собою скорее).

Мне и хорошо, — очень хорошо, — и тяжело. Как смешно быть одновременно уверенной и сомневаться в пустяках.

Я очень хочу Вас видеть, но это не значит, что это нужно, потому что теперь так выходит, что я буду хотеть Вас видеть и сегодня, и завтра, и уезжая от Вас, и не видя Вас несколько лет. Но это тоже хорошо, потому что является доказательством уверенности, что все идет, как необходимо, и все верно, — никакой лжи нет. Вы с этим моим желанием не считайтесь никак.

В субботу позвоню.

Ваша Елиз. Кузьмина-Караваева.

Милый Александр Александрович, ведь ничего скверного не произошло? Мне, наверное, так кажется по моей глупости?

7.

21.XII.1914

Дорогой Александр Александрович, мне надо Вам написать, потому что я опять чувствую право на это, и не только право, но и необходимость. Весь этот месяц шла борьба. Вожжи, о которых я Вам говорила в последний раз по телефону, были отпущены совсем. А у меня это всегда совпадает с чувством гибели — определенной, моей гибели — потому что вне того пути, о котором Вы уже знаете, я начинаю как-то рассыпаться, теряюсь в днях, в событиях. Если Вы верите, что Вы тесно связаны в моих мыслях с тем путем, который все другое уничтожает, то Вы поймете, что все это было из-за Нас: я была сама виновата, конечно; я дала слишком много свободы тому человеческому, чего так страшилась. Мне так хотелось изменить все и отречься, чтобы иметь возможность просто сказать: ничего не осталось, потому что есть у меня одна радость: знать, что я Вас люблю, что я видела Вас и, может быть, еще увижу, что я могу думать о Вас. Только этого я и хотела.

Я не боюсь сейчас и не отрекаюсь от этого. Но я знаю, что это только не мешает, и даже не мешает, потому что главное неизмеримо больше: оно все должно покрыть. Это очень тяжело, почти нестерпимо тяжело, но совершенно неизбежно. И я могу поэтому спокойно говорить, что мне хорошо, зная, что Вы этому должны поверить. Пусть очень холодно и мертво подчас вокруг, — но это только путь. Видя срок и веря в цель пути, разве можно страшиться этой тяжести? Тут только один вопрос: надо стараться быть все время совершенно собранной. И все сказанное многим (что Вам так чуждо показалось) — это только тяжелая работа, и потому что в мыслях своих я никак не могу сочетать Вас и их, а знаю, что это необходимо: не для Вас, и не для меня, а для того, чтобы Ваше имя не загородило цель.

Когда я припоминала вечером слова, который вы мне говорили по телефону, я сообразила, что Вы мне сейчас не верите, или не хотите верить. Сначала мне было, от этого тяжело и я решила, что сама виновата, дав волю своему человеческому; а потом я сообразила, что это нелепость какая-то, что Вы не можете не верить мне: ведь все это так реально, как то, что я живу сейчас, и так связано тесно с Вами, что если бы Вы не верили, просто пришлось бы как-то внутренне исчезнуть.

Время идет очень быстро, и многое узнается теперь как-то сразу. Узнала и я многое: главное — в области практического поведения. А так как мне совершенно ясно, что все это тесно связано с Вами, то у меня есть к Вам дело, но о нем сейчас писать не буду, потому что для этого надо, чтобы Вы перестали хотеть мне не верить.

Елиз. Кузьмина-Караваева.

8.

Простите меня. Мне сейчас весело и туманно. Ушел бродить. На время все надо кончить.

А. Б.

9.

10/VII.1916. Дженет.

Сегодня прочла о мобилизации и решила, что Вам придется идти. Ведь в конце концов это хорошо, и я рада за Вас. Рада, потому что сейчас сильно чувствую, какую мощь дают корни в жизнь. У меня эти корни совсем иначе создались, но создались прочно. В них самое удивительное всегда то, что появляются они со стороны, — будто кто-то на рельсы поставил, и приходится только катиться. И только потом начинаешь понимать, что разливается моя сила везде, и я получаю силу отовсюду.

Когда я думаю о Вас, всегда чувствую, что придет время, когда мне надо будет очень точно сказать, чего я хочу. Еще весной Вам казалось, что у меня есть только какая-то неопределенная вера. Я все время проверяла себя, свои знания и отношение к Вам, и не додумалась, а формулировала только. И хотела бы, чтобы это было Вам понятно. Если я люблю Ваши стихи, если я люблю Вас, если мне хочется Вас часто видеть — то ведь это все не главное, не то, что заставляет меня верить в нашу связанность. И Вы знаете тоже, что это не связывает «навсегда». Есть другое, что почти не поддается определению, потому что обычно заменяется определимыми чувствами. Веря в мою торжественность, веря в мой покой, я связываю Вас с собою. Ничего, не разрушая и не меняя обычной жизни, существует посвященность, которую в Вас я почувствовала в первый раз. Я хочу, чтобы это было понятно Вам. Если я скажу о братовании или об ордене, то это будет только приближением, и не точным даже. Вот церковность, — тоже неточно, потому что в церковности Вы, я — пассивны; это слишком всеобнимающее понятие. Я Вам лучше так расскажу: есть в Малой Азии белый дом на холмах. Он раскинут, и живущие в нем редко встречаются в коридорах и во дворе. И там живет женщина, уже не молодая, и старый монах. Часто эта женщина уезжает и возвращается назад не одна: она привозит с собой указанных ей, чтобы они могли почувствовать тишину, видеть пустынников. В белом доме они получают всю силу всех; и потом возвращаются к старой жизни, чтобы приобщить к своей силе и других людей. И все это больше любви, больше семьи, потому что связывает и не забывается никогда. Я знаю, что Вы будете в доме; я верю, что Вы этого захотите.

Милый Александр Александрович, вся моя нежность к Вам, все то большое и торжественное чувство, — все указание на какое-то родство, единство источника, дома белого. И теперь, когда Вам придется идти на войну, я как-то торжествую за Вас, и думаю все время очень напряженно и очень любовно; и хочу, чтобы Вы знали об этом: может быть, моя мысль о Вас будет Вам там нужна, — именно в будни войны.

Я бы хотела знать, где Вы будете, потому что легче и напряженнее думается, если знать, куда мысль свою направлять. Напишите мне сюда: Анапа, ящик 17, мне.

Мне кажется, что Вам сейчас опять безотрадно и пусто, но этого я в Вас не боюсь и принимаю так же любовно, как все. Итак, если Вам будет нужно, вспомните, что я всегда с Вами и что мне ясно и покойно думать о Вас.

Господь Вас храни.

Елиз. Кузьмина-Караваева.

Мне бы хотелось сейчас Вас поцеловать очень спокойно и нежно.

10.

Я теперь табельщик 13-й дружины Земско-городского союза. На войне оказалось только скучно. О Георгии и Надежде, — скоро кончится их искание. Какой ад напряженья. А Ваша любовь, которая уже не ищет мне новых царств.

Александр Блок.

11.

20.VII.1916. Дженет.

Мой дорогой, любимый мой, после Вашего письма я не знаю, живу ли я отдельной жизнью, или все, что "я", — это в Вас уходит. Все силы, которые есть в моем духе: воля, чувство, разум, все желания, все мысли — все преображено воедино и все к Вам направлено. Мне кажется, что я могла бы воскресить Вас, если бы Вы умерли, всю свою жизнь в Вас перелить легко. Любовь Лизы не ищет царств? Любовь Лизы их создает, и создаст реальные царства даже если вся земля разделена на куски и нет на ней места новому царству. Я не знаю, кто Вы мне: сын ли мой, или жених, или все, что я вижу и слышу, и ощущаю. Вы — это то, что исчерпывает меня, будто земля новая, невидимая, исчерпывающая нашу землю.

О Георгии и о Надежде вы пишите. Если бы Бог помог Вам родиться скорее, и облегчил бы Вас. И я не знаю, кем надо мне стать сейчас и как смириться, чтобы это было принято (не Вами даже). И хочу, чтобы Вы знали: землю буду рыть за Вас, молиться буду о Вас, все, что необходимо для равновесия, сделаю. И Вы должны, должны это принять и помнить, что это есть, потому что, повторяю, это исчерпывает меня, это моя радость, это мне предназначено, велено.

И Вы не заблудитесь, потому что я все время слежу за Вашей дорогой, потому что по руслу моему дойду до Вашего русла. Только когда Вы говорите о скором конце искания, я вижу, какая мне дана сила (может быть, не власть). Хотя вернее, что такая преобразившая все в одно, голая душа многое может. И если Вы только испугаетесь, если Вам станет нестерпимо, — напишите мне: все, что дано мне, Вам отдам.

Мне хочется благословить Вас, на руках унести, потому что я не знаю, какие пути даны моей любви, в какие формы облечь ее.

Я буду Вам писать часто: может быть, хоть изредка, Вам это будет нужно.

Вот пишу и кажется, что слова звучат только около. А если бы я сейчас увидала Вас, то разревелась бы, и стала бы Вам головку гладить, и Вы бы все поняли по-настоящему, и могли бы взять мое с радостью и без гордости, как предназначенное Вам.

Поймите, что я давно жду Вас, что я всегда готова, всегда, всегда и минуты нет такой, чтобы я о Вас не думала.

Господь Вас храни, родной мой. Примите меня к себе, потому что это будет только исполнение того, что мы оба давно знали.

Елиз. Кузьмина-Караваева.

Я чуть было не решила сейчас уехать из Дженета разыскивать Вас. И не решилась только потому, что не знаю, надо ли Вам. Когда будет нужно, — напишите.

12.

26.VII.1916

Вы уже, наверное, получили мой ответ на Ваше письмо. И пишу я Вам опять, потому что мне кажется, что теперь надо Вам писать так часто, как только возможно. Все эти дни мне как-то смутно; и не боюсь за Вас, а все же тоскливо, когда о Вас начинаю думать; может быть, просто чувствую, что Вам тяжело и нудно. И буду Вам писать о всех тех мыслях, которые у меня связаны с Вами.

Начинается скоро самая рабочая моя пора — виноделие; а потом будет, как всегда, тишина; все разъедутся, и я одна буду скитаться по Дженету. И самое странное то, что эти осенние дни ежегодно совершенно одинаковы, — как бы ни прошло время, их разделяющее. Тогда проверяется все; и очень трудно не забыть, что это не круги, а медленно восходящая спираль, что душа не возвращается к старому месту, а только поднимается над ним.

Если же помнить это, то вообще утверждается все пройденное и самое восхождение. А потом становится ясно, что только в рамке дней отдельных движение кажется медленным. И «скучно» только в днях, а за ними большой простор, и влекут нас быстро.

И насчет нашего пути знаю я, что мы теперь гораздо ближе стали, вот за самое последнее время; ближе друг к другу, и к концу. Мне никогда ни к кому не стать так близко, как к Вам. Будто мы все время в одной комнате живем, — так мне кажется; и еще ближе — будто меня по отдельности нет. И нелепо выходит, что Вы этого не знаете.

После Вашего письма писала я стихи. Если Вы можете их читать как часть письма, то прочтите; если же нет, то просто пропустите. Они тогда выразили точно то, что я хотела Вам сказать:

Увидишь ты не на войне.
Не в бранном, пламенном восторге.
Как мчится в латах, на коне
Великомученик Георгий.
Ты будешь видеть смерти лик.
Сомкнешь пред долгой ночью вежды;
И только в полночь громкий крик
Тебя разбудит; зов надежды.
И белый всадник даст копье.
Покажет, как идти к дракону;
И лишь желание твое
Начнет заутра оборону.
Пусть длится напряженья ад. —
Рассвет томительный и скудный. —
Нет славного пути назад
Тому, кто зван для битвы чудной.
И знай, мой царственный, не я
Тебе кую венец и латы:
Ты в древних книгах бытия
Отмечен вольный и крылатый.
Смотреть в туманы — мой удел;
Вверяться тайнам бездорожья.
И под напором вражьих стрел
Твердить простое слово Божье.
И всадника ввести к тебе.
И повторить надежды зовы.
Чтоб был ты к утренней борьбе
И в полночь — мудрый и готовый.

Все это ясно, и все это Вы теперь, наверное, уже знаете. А вот «дни» Ваши, тот предел, который надо одолеть, Ваша скука, оторванность, нерожденность, — это так мучительно издали чувствовать, и знать, что это только Ваше, что Вам надлежит одиноко преодолеть это, потому что иначе это не будет преодоленным.

Только одного хочу: Вы должны вспомнить, когда это будет нужно, обо мне; прямо взаймы взять мою душу. Ведь я же все время, все время около Вас. Не знаю, как сказать это ясно; когда я носила мою дочь, я ее меньше чувствовала, чем Вас в моем духе. И опять не точно, потому что тут одно другим покрывается.

Елиз. Кузьмина-Караваева.

13.

27.VIII.1916. Дженет.

Я, наверное, останусь всю зиму в Анапе; только в октябре поеду одна в Кисловодск подправить сердце. И уже заранее знаю, как вся зима пройдет. В Петербург мне ехать теперь не надо. Буду скитаться и думать, думать. Все постараюсь распутать и выяснить. Только боюсь я, что изменить уже ничего нельзя, и не в своей я власти. Настало время мне совсем открыто взглянуть на то, что будет, и не только знать, но и делать.

А Вы так далеко: как-то особенно это чувствуется, когда неизвестно, где именно Вы сейчас. Будто на другую планету пишу письма. Но все равно; ничего этим не меняется. Ведь сейчас будни. И так трудно говорить о том, что праздник будет, особенно говорить Вам: Вы ведь сами знаете о празднике, и у Вас будни.

Я суечусь, суечусь днями, — будто так должна проходить каждая жизнь. Но это все нарочно. И виноделие мое сейчас, где я занята с 6-ти утра до 1 часу ночи, — все нарочно. И все это более призрачно, чем самый забытый сон. Вот и людей много, и командую что-то нелепое; а знаю твердо, что на всей земле только Вы и дочь по-настоящему, и когда теряю нити настоящего, внутреннего знания, то становится непонятно, что будет дальше, как сможет все быть на фоне вот этой жизни. Только и в такие минуты помню, что все это неизменно и что нет ничего такого в призрачном, что не было бы с Вами связано. Будто каждый шаг для Вас делается.

Хотела бы я много говорить сейчас о Вас, смотреть на Вас. Мой милый, мой любимый, как Вам сейчас? И скоро ли кончится этот дурной сон? Ведь все время чувствую я, что Вам какие-то бездны мерещатся. И если бы это были не Вы, я бы боялась и думала, что скоро конец. Когда я была этой зимой у Вас, мне одну минуту было очень жутко, потому что Вы будто призраками окружены. И по-человечески, может быть, даже по-женски, я думала в ту минуту, что от Вас мне отойти нельзя, что призраки от моей любви к Вам все уйдут. Но знаю, что это не так: Вы сами должны их разогнать, потому что иначе они уйдут, но вернутся и не будут обессилены. Значит, мне надо опять ждать. И как мучительно ждать, когда хочется помочь, и кажется, что помочь можно. А когда настанет время, Вы мне скажете.

Елиз. Кузьмина-Караваева.

14.

5.IХ.1916. Дженет.

Начинается моя любимая осенняя тишь, и все бывшее в году подсчитывается. И кажется мне, что я узнала, отчего возможно сочетание ясности и трудности, уверенности и тоски: в начале дней каждому дана непогрешимость, ибо где нет «моей» воли, где я знаю: так надо, выполняю чужую волю; это благодать, осеняющая человека, без его ведома. Но потом для того, чтобы эта непогрешимость воплотилась, чтобы она стала действенной в этой вот жизни, надо воле стремиться к личной святости (я, может быть, не те слова употребляю). Тут только слабо помнится, что «так надо», а в жизни действует только человек, принявший благодать, и каждый час не знает, так ли надо. И от этого тоска и трудность; и чем больше первоначальная благодать и непогрешимость, тем труднее, потому что тем больше пропасть между нею и личной святостью. Особенно трудно сознанье, что каждый только в возможности Вестник Божий, а для того, чтобы воплотить эту возможность, надо пройти через самый скудный и упорный труд. И кажется мне, что цели эти достигнуть, ибо наступает сочетание, дающее полную уверенность в вере и полную волю, тогда закон, данный Богом, сливается с законом человеческой жизни.

Когда я думала, что мне дано, и от меня, кроме данного, ничего не потребуется, было очень легко и ясно. А теперь к этой ясности примешивается действительная, человеческая жизнь, требующая моего личного решения каждую минуту.

Пишу это Вам потому, что знаю, что у Вас большая земная воля и власть, и знаю, что она не воплощена личной Вашей волей. И потому, что знаю, как Вам томительно и трудно, и верю, что это только начало второго периода.

На зиму окончательно остаюсь в Анапе. Только в октябре поеду в Кисловодск сердце поправлю немного, здесь мне будет особенно хорошо думать о Вас.

А Вы как, родной мой? Не могу себе представить Вашей жизни, и это меня отчего-то мучает.

Елиз. Кузьмина-Караваева.

15.

14-Х-1916. Анапа.

Все эти дни, — такая тоска. И о Вас даже мало думаю, потому что не во время тоски мне о Вас думать. Вы для меня всегдашняя радость. Пусто на душе сейчас, и вокруг, кажется, куда ни посмотришь, — никого нет, никого. Шататься по Анапе уже ноги устали. Была сегодня на кладбище, где отец мой похоронен: и там не так, как всегда, не покой и тоска целительная; она покоя не знает. Если сейчас совершается большое, то так далеко; только отзвуки доходят. И от этого еще тоскливее.

Вот не хотела я Вам никогда о грустном своем говорить, хотела подходить к Вам только, когда праздник у меня, внутренне принаряженная. А теперь пишу о тоске. Может быть, и не сказала бы, а написать хочется. Так же, как только кажется мне, что если бы Вы были сейчас здесь, я бы усадила Вас на свой диван, села бы рядом, и стала бы реветь попросту и Ваши руки гладить. И окажись Вы сейчас здесь, наверное, я начала бы убеждать Вас, что все очень хорошо, и только издали, смотрела бы на Вас.

Все — ничто. И жизнь впустую идет; и эти жизненные ценности, — побрякушки какие-то. Знаю, знаю и помню все время, что они только прикрывают настоящее. Но если у меня есть земные глаза, то они хотят видеть то, что им доступно, и уши мои земные должны земное слушать. Так что зная о том, другом, хочу его знала, здесь не всем видеть.

Солнца много сейчас у нас. Но ни к чему это. Вот и брожу, брожу, будто запрягли меня и погоняют.

Милый Вы мой, такой желанный мой, ведь Вы даже, может быть, не станете читать всего этого. А я так хочу Вас, так изголодалась о Вас. Вот видеть, какой Вы, хочу; и голос Ваш слышать хочу, и смотреть, как Вы нелепо как-то улыбаетесь. Поняли? Даже я, пожалуй, рада, что Вы мне не говорите, чтобы я не писала: все кажется, что, значит, Вам хоть немного нужны мои письма. Все как-то перегорает, все само в себе меняется. И у меня к Вам много изменилось: нет больше по отношению к Вам экзальтации какой-то, как раньше, а ровно все и крепко, и ненарушимо, — проще, может быть, даже стало. Любимый, любимый Вы мой: крепче всякой случайности, и радости, и тоски крепче. И Вы — самая моя большая радость, и тоскую я о Вас, и хочу Вас, все дни хочу.

Где Вы теперь? Какой Вы теперь?

Ваша Елиз. К.-К.

16.

22.Х1.1916.

Только что вернулась из Новороссийска и Ростова, куда ездила по делам и брата проводить. Мучает меня, что мои письма не доходят к Вам; хочу это даже послать по петербургскому адресу. Мудрено мне как-то. Вот наряду с тишиной идут какие-то нелепые дела: закладываю имение, покупаю мельницу, и кручусь, кручусь без конца. Всего нелепее, что вся эта чепуха называется словом «жить». А на самом деле жизнь идет совсем в другой плоскости и не знает, и не нуждается во всей суете. В ней все тихо и торжественно. Как с каждым днем перестаешь жалеть. Уже ничего, ничего не жаль; даже не даль того, что не исполнилось, обмануло. Важен только попутный ветер; и его много.

Мне приходит мысль, что Вы еще в городе. Так ли это? Господи, в конце концов все равно ведь. И для Вас более безразлично, чем для других, потому что Вам все предопределено.

Не могу Вам сейчас писать (хотя хочу очень), потому что ничего не выговаривается.

Е. К.-К.

17.

4.V-1917.

Дорогой Александр Александрович, теперь я скоро уезжаю, и мне хотелось бы Вам перед отъездом сказать вот что: я знаю, что Вам скверно сейчас; но если бы Вам даже казалось, что это гибель, а передо мной был бы открыт любой другой самый широкий путь, — всякий, всякий, — я бы все же с радостью свернула с него, если бы Вы этого захотели. Зачем — не знаю. Может быть, просто всю жизнь около Вас просидеть.

Мне грустно, что я Вас не видала сейчас: ведь опять уеду, и не знаю, когда вернусь.

Вы ведь верите мне? Мне так хотелось побыть с Вами.

Если можете, то протелефонируйте мне 40-52 или напишите: Ковенский 16, кв. 33.

Елиз. Кузьмина-Караваева.

Поэт А. Блок на смертном одре. Рис. Ю. Анненкова. Петроград, 8 августа 1921 г.

Воспоминания м. Марии «Встречи с Блоком» были опубликованы впервые в 1936 году, в журнале «Современные записки» № 62 (Париж). В этом рассказе удивительно точно передано время, эмоции, отношения и атмосфера тех далёких лет, начала прошлого века. Очерк неоднократно переиздавался за рубежом и в СССР в составе различных сборников. Однако все эти переиздания грешат либо опечатками (вплоть до искажения текста), либо купюрами и почти не имеют комментариев. Настоящий очерк печатается по прижизненному тексту «Современных записок». Орфография и пунктуация приближены к современным нормам.

* * *

Монахиня Мария

Тридцать лет тому назад, летом 1906 года, в моей жизни произошло событие, после которого я стала взрослым человеком. За плечами было только четырнадцать лет, но жизнь того времени быстро взрослила нас. Мы пережили японскую войну и революцию, мы были поставлены перед необходимостью, спешно разодраться в наших детских представлениях о мире и дать себе ответ, где мы и с кем мы. Впервые в сознание входило понятие о новом герое, имя которому — Народ. Единственно, что смущало и мучило, это необходимость дать ответ на самый важный вопрос: верю ли я в Бога? И есть ли Бог?

И вот, ответ пришёл. Пришёл с такой трагической неопровержимостью. Я даже сейчас помню пейзаж этого ответа… Рассвет жаркого летнего дня. Ровное румяное небо. Чёрные узоры овальных листьев акаций. Громкое чириканье воробьёв. В комнате плач…. УМЕР МОЙ ОТЕЦ!

И мысль простая в голове: «Эта смерть никому не нужна. Она несправедлива. Значит, нет справедливости. А если нет справедливости, то нет и справедливого Бога. Если же нет справедливого Бога, то значит, и вообще Бога нет».
Никаких сомнений, никаких доводов против такого вывода нет. Бедный мир, в котором Бога нет, в котором царствует смерть, бедные люди, бедная я, вдруг ставшая взрослой, потому что узнала тайну взрослых, что Бога нет и, что в мире есть горе, зло и несправедливость. ТАК КОНЧИЛОСЬ ДЕТСТВО!

Осенью я впервые уехала надолго от Чёрного моря, от юга, солнца, ветра, свободы.

Первая зима в Петербурге.

Небольшая квартира в Басковом переулке.

Гимназия.

Утром начинаем учиться при электрическом свете, и на последних уроках тоже лампы горят.

На улицах рыжий туман.

Падает рыжий снег.

Никогда, никогда нет солнца.

Родные служат панихиды, ходят в трауре.

В панихидах примиренность, а я мириться не хочу, да и не с кем мириться, потому что ЕГО НЕТ. Если можно было ещё сомневаться и колебаться дома, то тут-то… в этом рыжем тумане. В этой проклятой осени, никаких сомнений нет.
Крышка неба совсем надвинулась на этот город-гроб.

А за ней — пустота.

* * *

Я ненавидела Петербург. Мне трудно заставить себя учиться. Вместо гимназии я отправилась бродить далеко через Петровский парк, на свалку, миом голубиного стрельбища. Самая острая тоска за всю жизнь была именно тогда. И душе хотелось подвига, гибели за всю неправду мира, чтобы не было этого рыжего тумана и бессмыслицы.

В классе моём увлекались Л. Андреевым, Комиссаржевской, Метерлингом. Я мечтала встретить настоящих революционеров, которые готовы каждый день пожертвовать своей жизнью за народ. Мне, кстати, случалось встречаться с какими-то маленькими партийными студентами. Но они не жертвовали жизнью, а рассуждали о прибавочной стоимости, о капитале, об аграрном вопросе.

Это сильно разочаровывало.

Я не могла понять, отчего политическая экономия вещь более увлекательная, чем счета с базара, которые приносит моей матери кухарка Аннушка.

Белые ночи оказались ещё более жестокими, чем чёрные дни. Я бродила часами, учиться было почти невозможно, писала стихи, места себе не находила. Смысла не было не только в моей жизни, во всём мире безнадёжно утрачивался смысл.
Осенью опять рыжий туман…

Родные решили выбить меня из колеи патетической тоски и веры в бессмыслицу. Была у меня двоюродная сестра, много старше меня. Девушка положительная, весёлая, умная. Она кончала медицинский институт, имела социал-демократические симпатии и совершенно не сочувствовала моим бредням. Я была для неё «декадентка». По доброте душевной она решила заняться мной. И заняться не в своём, а в моём собственном духе.

Однажды она повезла меня на литературный вечер какого-то захолустного реального училища, куда-то в Измайловские роты.

В каждой столице есть своя провинция, так вот тут была своя измайловско-ротная, реального училища — провинция. В рекреационном зале много молодого народу. Читают стихи поэты-декаденты. Их довольно много. Один высокий, без подбородка, с огромным носом и с прямыми прядями длинных волос, в длиннополом сюртуке, читает весело и шепеляво. Говорят это Городецкий. Другой — Дмитрий Цензор, лицо не запомнилось. Еще, какие-то, не помню.

1903 г.

И ещё один.

Очень прямой, немного надменный, голос медленный, усталый, металлический.

Тёмно-медные волосы, лицо не современное, а будто со средневекового надгробного памятника, из камня высеченное, красивое и неподвижное.

Читает стихи, очевидно новые,.. «по вечерам, над ресторанами», «Незнакомка»… и ещё читает.

В моей душе — огромное внимание. Человек с таким далёким, безразличным, красивым лицом. Это совсем не то, что другие. Передо мной что-то небывалое, головой выше всего, что я знаю. Что-то отмеченное… В стихах много тоски, безнадёжности, много голосов страшного Петербурга, рыжий туман, городское удушие. Они не вне меня, они поют во мне самой, они как бы мои стихи. Я уже знаю, что ОН владеет тайной, около которой я брожу, с которой почти сталкивалась столько раз во время своих скитаний по островам этого города.

Спрашиваю двоюродную сестру: «Посмотри в программе — кто это?»

Отвечает: «Александр Блок».

* * *

В классе мне достали книжечку. На первой странице картинка — молодой поэт, вырывается на какие — то просторы. Стихи непонятные, но пронзительные, — от них никуда мне не уйти. «Убей меня, как я убил когда-то близких мне. Я всё забыл, что я любил, я сердце вьюгам подарил…»

Я не понимаю… но и понимаю, что он знает мою тайну. Читаю всё, что есть у этого молодого поэта. Дома окончательно выяснено: я — декадентка. Я действительно в небывалом мире. Сама пишу, пишу о тоске, о Петербурге, о подвиге, о народе, о гибели, ещё о тоске и… о восторге!

Наконец, всё прочитано, многое запомнилось наизусть, НАВСЕГДА. Знаю, что он мог бы мне сказать почти заклинание, чтобы справиться с моей тоской. Надо с ним поговорить. Узнаю адрес: Галерная, 41 кв. 4.

ИДУ!

ДОМА НЕ ЗАСТАЛА.

ИДУ ВТОРОЙ РАЗ.

НЕТУ.

Дом А. Блока

На третий день, заложив руки в карманы, распустив уши своей финской шапки, иду по Невскому.

Не застану, — дождусь. Опять дома нет. Ну, что ж, решено, буду ждать. Некоторые подробности квартиры удивляют. В маленькой комнате почему-то огромный портрет Менделеева. Что он, химик, что ли? В кабинете вещей немного, но всё большие вещи. Порядок образцовый. На письменном столе почти ничего не стоит.

Жду долго. Наконец звонок. Разговор в передней.

ВХОДИТ БЛОК.

Он в чёрной широкой блузе с отложным воротником, совсем такой, как на известном портрете. Очень тихий, очень застенчивый.

Я не знаю с чего начать. Он ждёт, не спрашивает, зачем пришла. Мне мучительно стыдно, кажется всего стыднее, что, в конце концов, я ещё девочка, и он может принять меня не всерьёз. Мне скоро будет пятнадцать, а он уже взрослый, — ему, наверное, двадцать пять. (При встрече Лизе Пиленко было не полных шестнадцать, а А. Блоку двадцать восемь.)
Наконец, собираюсь с духом, говорю всё сразу. «Петербурга не люблю, рыжий туман ненавижу, не могу справиться с этой осенью, знаю, что в мире тоска, брожу по островам часами, и почти, наверное, знаю, что Бога нет». Всё это одним махом выкладываю.

Он спрашивает, отчего я именно к нему пришла? Говорю о его стихах, о том, как они просто вошли в мою кровь и плоть, о том, что мне кажется, что у него ключ от тайны, прошу помочь.

Он внимателен, почтителен и серьёзен, он всё понимает, совсем не поучает и, кажется, не замечает, что я не взрослая.

Мы долго говорим. За окном уже темно. Вырисовываются окна других квартир. Он не зажигает света. Мне хорошо, я дома, хотя многого не могу понять. Я чувствую, что около меня большой человек, что он мучается больше, чем я, что ему ещё тоскливее, что бессмыслица не убита, не уничтожена. Меня поражает его особая внимательность, какая-то нежная бережность. Мне этого БОЛЬШОГО ЧЕЛОВЕКА ужасно жалко. Я начинаю его осторожно утешать, утешая и себя одновременно.

Странное чувство. Уходя с Галерной, я оставила часть души там.

Это не полудетская влюблённость и забота. А наряду с этим сердцу легко и радостно. Хорошо, когда в мире есть такая большая тоска, большая жизнь, большое внимание, большая, обнажённая, зрячая душа.

Через неделю получаю письмо, КОНВЕРТ НЕОБЫЧАЙНЫЙ, ЯРКО-СИНИЙ.

Почерк твёрдый, не очень крупный, но широкий, щедрый, широко расставлены строчки. В письме есть стихи: «Когда Вы стоите передо мной… Всё же я смею думать, что Вам только пятнадцать лет». Письмо говорит об умерших, что ему кажется, что я ещё не с ними, что я могу найти какой-то выход, может быть с природой, в соприкосновении с народом: «Если не поздно, то бегите от нас умирающих». Письмо из Ревеля, — уехал гостить к матери.

Не знаю, отчего я негодую. Бежать — хорошо же. Рву письмо, и синий конверт рву. Кончено. Убежала. Так и знайте, Александр Александрович, человек, всё понимающий, понимающий, что, значит, бродить без цели по окраинам Петербурга и что, значит видеть мир, в котором Бога нет.

Вы умираете, а я буду бороться со смертью, со злом, и за Вас буду бороться, потому что у меня к Вам жалость, потому что Вы вошли в моё сердце и не выйдите из него никогда.

* * *

Петербург меня конечно победил.

Тоска не так сильна.

Годы прошли.

В 1910 году я вышла замуж. Мой муж их петербургской семьи, друг поэтов, декадент по своему существу, но социал-демократ, большевик. (Лиза Пиленко венчалась 19 февраля 1910 г. с Д. В. Кузьминым-Караваевым в церкви Рождества Богородицы, Казанская ул. 27 ) Семья профессорская, в ней культ памяти Соловьёва и милые житейские анекдоты о нём.
Ритм нашей жизни нелеп. Встаём около трёх дня, ложимся на рассвете. Каждый вечер с мужем бываем в петербургском МИРЕ. Или у Вячеслава Иванова на «Башне», куда нельзя приехать раньше двенадцати часов ночи, или в «Цехе поэтов», или у Городецкого, и т. д.

Непередаваем этот воздух 1910 года. Думаю, не ошибусь, если скажу, что культурная, литературная, мыслящая Россия была совершенно готова к войне и революции.

В этот период смешалось всё. Апатия, уныние, упадочничество — и ЧАЯНИЕ НОВЫХ КАТАСТРОВ и сдвигов. Мы жили среди огромной страны, словно на необитаемом острове. Россия не знала грамоту, — в нашей среде сосредоточилась вся мировая культура. Цитировали наизусть греков, увлекались французскими символистами, считали скандинавскую литературу своею, знали философию и богословие, поэзию и историю всего мира. В этом смысле МЫ были гражданами вселенной, хранителями культурного великого музея человечества. Это был Рим времён упадка!

МЫ не жили, МЫ созерцали всё самое утончённое, что было в жизни, МЫ не боялись никаких слов, МЫ были в области духа циничны и нецеломудренны, а в жизни вялы и бездейственны. В известном смысле мы были, конечно, революция до революции — так глубоко, беспощадно и гибельно перекапывалась почва старой традиции, такие смелые мосты перебрасывались в будущее. И вместе с тем эта глубина и смелость сочетались с неизбывным тлением, с духом умирания, призрачности, эфемерности. Мы были последним актом трагедии — разрыва народа и интеллигенции. За нами простиралась снежная всероссийская пустыня, скованная страна, не знающая ни наших восторгов, ни наших мук, не заражающая нас своими восторгами и муками.

Помню одно из первых наших посещений «Башни» Вячеслава Иванова. Вся Россия спит. Полночь. В столовой много народа. Наверное, здесь нет ни одного обывателя, человека вообще или просто человека. Мы не успели ещё со всеми поздороваться, а уже Мережковский кричит моему мужу: — «С кем Вы — с Христом или с антихристом?!» И спор продолжается. Я узнаю, что Христос и революция неразрывно связаны, что Революция — это раскрытие Третьего Завета. Слышу бесконечный поток последних серьёзнейших слов. Передо мной как бы духовная обнажённость, всё наружу, всё почти бесстыдно. Потом Кузьмин поёт под собственный аккомпанемент духовные стихи. Потом разговор о греческих трагедиях, об «орхестре», о Дионисе, о православной Церкви. На рассвете подымаемся на крышу, на «Башне» это тоже в порядке времяпрепровождения. Внизу Таврический сад и купол Государственной думы. СОННЫЙ, СЕРЫЙ ГОРОД.

Утром приносят новый самовар, едят яичницу. Пора домой. По сонным улицам мелкой рысцой бежит извозчичья лошадь.
Какое-то пьянство без вина.

Пища, которая не насыщает.

Опять тоска.

НА ДУШЕ МУТНО!

И странно, — вот все были за Революцию, говорили самые ответственные слова. А мне ещё больше, чем перед тем обидно за НЕЁ. Ведь никто, никто за неё не умрёт. Мало того, если узнают о том, что за неё умирают, постараются и это расценить, одобрят или не одобрят, поймут в высшем смысле, прокричат всю ночь — до утренней яичницы. И совсем не поймут, что умирать за революцию это, значит, чувствовать настоящую верёвку на шее. Вот таким же серым и сонным утром навсегда уйти, физически, реально принять смерть. И жалко революционеров, потому что они умирают, а мы можем только умно и возвышенно говорить об их смерти.

И ещё мне жалко, — нет, не Бога, Его нету. Мне жалко Христа. Он тоже умирал, у НЕГО был кровавый пот, Его заушали, а мы можем об этом громко говорить, ведь у нас нет ни одного запретного слова. И если понятна ЕГО смерть за разбойников, блудниц и мытарей, то непонятна — за нас, походя касающихся ЕГО язв и не опаляющихся ЕГО кровью. Постепенно происходит деление. Христос, ещё не узнанный, становится своим. Черта деления всё углубляется…

Петербург, «Башня» Вячеслава, культура даже, туман, город, реакция — всё одно и едино. А другое — огромный, мудрый молчащий и целомудренный народ, умирающая революция, почему-то Блок, и ещё Христос.

Христос — это наше… А чьё наше? Разве я там, где Он? Разве я не среди тех, кто произносит безответственные слова, которые начинают восприниматься как кощунство, как оскорбление, как смертельный яд? Надо бежать, освобождаться. Но это не так-то легко. Жизнь идёт по своей колее, по «башенным» сборищам, а потом по «цехам», по «Бродячим Собакам».

«Цех поэтов» только что созидался. В нём по школьному серьёзно, чуть скучновато и манерно. Стихи там были разные. Начинали входить во славу Гумилёв и Ахматова. Он рыскал вне русской равнины, в чужих экзотических странах, она не выходила за порог душной заставленной безделушками комнаты. Ни с ним, ни с ней мне не по пути.

А гроза приближалась, Россия — немая и мёртвая. Петербург, оторванный от неё, — как бы оторванный от берега и обезумевшим кораблём мчавшийся в туманы и на гибель. Он умирал от отсутствия подлинности, от отсутствия возможности говорить просто и жить просто. Никакой вообще Революции и никаких революционеров в природе этого города не оказалось. А была только петербургская ночь.

Удушие. Рыжие туманы.

Тоска не в ожидании рассвета, а тоска от убеждения, что никакого рассвета уже никогда не будет.

Таков был фон, на котором происходили редкие встречи с Блоком.

Вся их серия, — второй период нашего знакомства.

* * *

Первая встреча в декабре (14 дек. 1910 года) на собрании, посвящённом десятилетию со дня смерти Владимира Соловьёва. Происходило оно в Тенишевском училище. Выступали Вячеслав Иванов, Мережковский, какие-то артистки, потом ещё кто-то и Блок.

На эстраде он был высокомерен, говорил о непонимании толпы, подчёркивал своё избранничество и одиночество. Сюртук застёгнут, голова высоко поднята, лицо красиво, трагично и неподвижно.

В перерыве мой муж ушёл курить. Скоро вернулся, чтобы звать меня знакомиться с Блоками, которых он хорошо знал. Я решительно отказалась. Он был удивлён, начал настаивать. Но я ещё раз заявила, что знакомиться не хочу, — и он ушёл. Я забилась в глубину своего ряда и успокоилась.

Вскоре муж вернулся, но не один, а с высокой, полной и, как мне показалось, насмешливой дамой… и с Блоком. Прятаться я больше не могла. Надо было знакомиться. Дама улыбалась. Блок протягивал руку.

Я сразу поняла, что он меня узнал.

Он произнёс: «Мы с Вами встречались».

Опять я вижу на его лице знакомую, понимающую улыбку.

Он спрашивает, продолжаю ли я бродить. Как «справилась» с Петербургом.

Отвечаю невпопад. Любовь Дмитриевна приглашает нас обедать. Уславливаемся о дне.

Слава Богу, разговор кончается. Возобновляется заседание.

Потом мы у них обедали. (Обед состоялся 15 декабря у Блоков.) По ЕГО дневнику видно, что он ждал этого обеда с чувством тяжести. Я тоже. На моё счастье, там был ещё кроме нас очень разговорчивый Аничков с женой. Говорили об Анатоле Франсе. После обеда он показывал мне снимки Нормандии и Бретани, где он был летом. Говорил о Наугейме, связанном с особыми мистическими переживаниями, спрашивал о моём прежнем. Ещё мы говорили о родных пейзажах, вне которых нельзя понять до конца человека. Я говорила, что мой пейзаж — это зимнее бурное, почти чёрное море, песчаные перекаты высоких пустынных дюн, серебряно-сизый камыш и крики бакланов.

Он рассказывал, что по семейным данным фамилия Блок немецкого происхождения, но, попав в Голландию, он понял, что это ошибка, что его предки именно оттуда, настолько в Голландии ему всё показалось родным и кровным. Потом говорили о детстве и о детской склонности к страшному и исключительному. Он рассказывал, как обдумывал в детстве пьесу. Герой в ней должен был, покончит с собой. И он никак не мог остановиться на способе самоубийства. Наконец решил, что герой садится на ЛАМПУ и СГОРАЕТ. Я в ответ рассказывала о чудовище, которое существовало в моём детстве. ЗВАЛИ ЕГО — ГУМИСТЕРЛАП. Он по ночам вкатывался в мою комнату, круглый и мохнатый и исчезал за занавеской окна.

Встретились мы с Блоком, как приличные люди, в приличном обществе. Не то, что первый раз, когда я с улицы, из петербургского тумана, ворвалась к нему. Блок мог придти к нам в гости, у нас была масса общих знакомых, друзей, у которых мы тоже могли встретиться. Не хватало только какого-то одного и единственно нужного места. Я не могла непосредственно к нему обратиться, через и мимо всего, что у нас оказалось общим.

Так кончился 1910 год. Так прошли 11-й и 12-й годы. За это время мы встречались довольно часто, но всегда на людях.
На «Башне» Блок бывал редко. Он там, как и везде впрочем, много молчал. Помню, как первый раз читала стихи Анна Ахматова. Вячеслав Иванов предложил устроить суд над её стихами. Он хотел, чтобы Блок был прокурором, а он, Иванов, адвокатом. Блок отказался! Тогда он предложил Блоку защищать Ахматову, он же будет обвинителем.
Блок опять отказался!

Тогда уж только об одном, кратко выраженном, мнении стал он просить Блока.

Блок покраснел — он удивительно умел краснеть от смущения, — серьёзно посмотрел вокруг и сказал:

— «Она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед Богом».

Все промолчали. Потом начал читать очередной поэт.

Помню Блока у нас, на квартире моей матери, на Малой Московской. Народу много. Мать показывает Любовь Дмитриевне старинные кружева, которых у неё была целая коллекция. Идёт общий гул. За ужином речи. Я доказываю Блоку, что всё хорошо, что всё идёт так, как надо. И чувствую, что от логики моих слов с каждой минутой растёт и ширится какая-то только что еле зримая трещинка в моей собственной жизни…

Потом, помню ещё, как мы в компании Пяста, Нарбута и Моравской в ресторане «Вена» выбирали Короля Поэтов. Об этом есть в воспоминаниях Пяста. И этот период, не дав ничего существенного в наших отношениях, житейских сблизил нас, — скорее просто познакомил. То встреча у Аничковых, где подавали какой-то особенный салат из грецких орехов и омаров и где тогда же подавали приехавшего из Москвы Андрея Белого, только что женившегося. Его жена показывала, как она умеет делать" мост«, а Анна Ахматова в ответ на это как-то по-змеиному выворачивала руки.

И, наконец, ещё одна встреча. Но тоже на людях. В случайную минуту, неожиданно для себя, говорю ему то, чего ещё и себе не смела, определить и сказать:

— Александр Александрович, я решила уезжать отсюда, к земле хочу… Тут умирать надо, а ещё бороться хочу и буду.
Он серьёзно и заговорщицки отвечает:

— Да, да, пора. Потом уж не сможете. Надо спешить.

Вскоре ОН заперся у себя.

Это с ним часто бывало.

Не снимал телефонную трубку, писем не читал, никого к себе не принимал.

Бродил только по окраинам.

Некоторые говорили — пьёт.

Но мне казалось, что не пьёт, а просто молчит, тоскует и ждёт неизбежности. Было мучительно знать, что вот сейчас он у себя взаперти — и ничем помочь нельзя.

Я действительно решила бежать окончательно весной вместе с обычным отъездом из Петербурга. Не очень демонстративно, без громких слов и истерик, никого не обижая.

Куда бежать? НЕ В НАРОД! Народ — было очень туманно. А к ЗЕМЛЕ!

Сначала просто будет нормальное лето на юге. Но осенью вместе со всеми не возвращаться в Петербург. Осенью на Чёрном море, огромные, свободные бури. На лиманах можно охотиться на уток. Компания у меня — штукатур Леонтий, слесарь Шлигельмильх, банщик Винтура. Скитаемся в высоких сапогах по плавням. Вечером по морскому берегу домой. В ушах вой ветра, свободно, легко. Петербург провалился. ДОЛОЙ КУЛЬТУРУ, ДОЛОЙ РЫЖИЙ ТУМАН. Долой «Башню» и философию. Есть там только один заложник. Это человек, символ страшного мира, точка приложения всей муки его, единственная правда о нём, а может быть, и единственное, мукой купленное, оправдание его — АЛЕКСАНДР БЛОК.

* * *

Осенью 13-го года по всяким семейным соображениям надо ехать на север, но в Петербург не хочу. Если уж это неизбежно, буду жить зимой в Москве, а ранней весной назад, к земле. Кстати, в Москве я никого почти не знаю, кроме кое-каких старых знакомых моей матери. Первое время Москва действительно не отличается от южной жизни. В моей жизни затишье, «пересадка». Поезда надо ждать, неопределённо долго. Жду.

Месяца через полтора после приезда случайно встречаю на улице первую петербургскую знакомую, Софью Исааковну Толстую. Она с мужем (писатель Алексей Толстой) тоже переехала в Москву, живут близко от меня, на Зубовском бульваре. Зовёт к себе. В первый же вечер всё петербургское, отвергнутое, сразу нахлынуло. Правда, в каком-то ином, московском виде. Я сначала стойко держусь за свой принципиальный провинциализм, потом медленно начинаю сдавать. Вот и первая общая поездка к Вячеславу Иванову. Еду в боевом настроении. В конце концов, всё скажу, объявлю, что я враг, и всё тут.

У него на Смоленском всё тише и мельче, чем было на «Башне», он сам изменился. Лунное не так заметно, а немецкий профессор стал виднее. Уж не так сияющий ореол волос, а медвежьи глазки будто острее. Народу, как всегда, много. Толкуют о Григории Нисском, о Пикассо, ещё о чём-то. Я чувствую потребность борьбы.

Иванов любопытен почти по-женски. Он заинтересован, отчего я пропадала, отчего и сейчас я настороже. Ведёт к себе в кабинет. БОЙ НАЧИНАЕТСЯ!

Я не скрываю, наоборот, сама первая начинаю. О пустословии, о предании самого главного, о пустой жизни, о том, что я с землёй, с простыми русскими людьми, с русским народом, что я отвергаю ИХ ПАДШУЮ КУЛЬТУРУ, и что ОНИ ОТОРВАНЫ ОТ НАРОДА, что народу нет дела до их изысканных и неживых душ, даже о том, что они ответят за ГИБЕЛЬ БЛОКА.
Вячеслав Иванов очень внимательно меня слушает. Он всё понимает, он со всем соглашается. Более того, я чувствую в его тоне попытку отпустить меня и благословить на этот путь. Но я ведь ни отпуска не прошу, ни благословения не хочу. Разговор обрывается.

Вскоре опять, 26 ноября 1913 года, мы вместе с Толстыми у В. Иванова на Смоленском.

Народу мало, против обыкновения. Какой-то мне неведомый поэт, по имени Валериан Валерианович (потом узнала, — Бородаевский), с длинной, узкой чёрной бородой, только что приехал из Германии и рассказывает о тоже мне неведомом Рудольфе Штейнере.

Хозяин слушает его с таким же благожелательным любопытством, как слушает вообще всё. Для него рассказ в основных чертах не нов, поэтому он расспрашивает больше о подробностях, о том, как там Белый, Волошин и т. д. Оттого, что о главном мало речи, я не могу окончательно уловить, в чём дело. Но у меня не осознанный, острый протест. Я возражаю, спорю, не знаю даже, против чего именно я спорю. Но странно, сейчас я понимаю, что тогда основная интуиция была верной. Я спорила против обожествления и абсолютизации человеческой природной силы. В нелепом, приблизительном споре я вдруг чувствую, что всё это не случайно, что борьба у меня идёт каким-то образом за Блока, что тут для него нечто более страшное, чем враг из безличного становиться личным. Поздно вечером уходим с Толстым. Продолжаем говорить на улице. Сначала это спор. Потом просто моя декламация о Блоке. И мы уже с Толстым не домой идём, а скитаемся по снежным сугробам на незнакомых, пустых улицах. Я говорю громко, в снег, в ночь, вещи для самой пронзительные и решающие: «У России, у нашего народа родился такой ребёнок. Такой же мучительный и на неё похожий. Ну, мать безумна, а мы все её безумием больны. Но сына этого она нам на руки кинула, и мы должны его спасти, мы за него отвечаем. Как его в обиду не дать, — не знаю, да и знать не хочу, потому что не своей же силой можно защитить человека. Важно только, что я вольно и свободно свою душу даю на его защиту».

Через четыре дня после этой ночи, 1-го декабря, я неожиданно получила письмо в ярко-синем конверте! Как всегда в письмах Блока, ни объяснений, почему он пишет, ни обращений «глубокоуважаемая» или «дорогая». Просто имя и отчество, и потом как бы отрывок из продолжающегося разговора между нами: «….Думайте сейчас обо мне, как и я о Вас думаю… Силы уходят на то, чтобы преодолеть самую трудную часть жизни — СЕРЕДИНУ ЕЁ… Я перед Вами не лгу… Я благодарен Вам…»

Может быть, сейчас мне трудно объяснить, отчего это короткое и не очень отчётливое письмо так потрясло меня. Главным образом, пожалуй, потому, что оно было ответом на мои восторженные ночные мысли, на мою молитву о нём.

Я ему не ответила. Да и что, писать, когда он и так должен знать и чувствовать мой ответ? Вся дальнейшая зима прошла в мыслях о его пути, в предвидении чего-то гибельного и страшного, к чему он шёл. Да и не только он, — всё уже смешивалось в общем, вихре. Казалось, что стоит какому — ни будь голосу крикнуть, — и России настанет конец.

* * *

Опять юг.

Весной 14-го года во время бури на Азовском море погрузились на дно две песчаные косы с рыбачьими посёлками. В это время у нас на Черноморском побережье земля стонала. Мне рассказывали охотники, как они от этих стонов бежали с лиманов и до поздней ночи провожали друг друга, боясь остаться наедине со страждущей землёй. А летом было затмение солнца. От него осталось только пепельно-серебристое кольцо. Запылали небывалые зори, — не только на востоке и на западе, — весь горизонт загорелся зарёй. Выступили на пепельно-сером небе бледные звёзды. Скот во дворе затревожился, — коровы мычали, собаки лаяли, стал кричать петух, куры забрались на насесты спать.

Потом наступили события, о которых все знают, — мобилизация, война.

Душа приняла войну. Это был не вопрос о победе над немцами, немцы были почти ни при чём. Речь шла о народе, который вдруг стал живой единой личностью, с этой войны он в каком — то смысле начинал свою историю. Мы слишком долго готовились к отплытию, слишком истомились ожиданием, чтобы не радоваться наступившим срокам.

Брат ночью пришёл ко мне в комнату, чтобы сообщить о своём решении, — идёт добровольцем. Двоюродные сёстры спешили в Петербург поступать на курсы сестёр милосердия. Первое время я не знала, что делать с собой, сестрой милосердия не хотела быть, — казалось, надо что-то другое найти и осуществить. Основное — как можно дольше не возвращаться в город, как можно дольше пробыть одной, чтобы обдумать, чтобы по-настоящему всё понять.

Так проходит мучительная осень. Трудно сказать, что дала она мне, — но после неё всё стало твёрже и яснее. И особенно твёрдо сознание, что наступили последние сроки. Война — это преддверие конца. Прислушаться, присмотреться, уже вестники гибели и преображения средь нас.

Брат мой воевал добровольцем где-то на Бзуре. Мать не хотела оставаться одна в Петербурге, — мне пришлось ехать к ней.

Поезд нёсся по финским болотам среди чахлой осины и облетевших берёз.

Небо темно.

Впереди чёрная завеса копоти и дыма.

Пригород. Казачьи казармы. И Николаевский вокзал.

ЕДУ И ДУМАЮ… «К Блоку пока ни звонить не буду, не напишу и уж конечно не пойду. И вообще сейчас надо своим путём в одиночку идти. Программа на зиму — учиться, жить в горе, со старыми знакомыми по возможности не встречаться».
Приехали к завтраку. Родственные разговоры, расспросы. День тихий и серый. Некоторая неразбериха после дороги.
А В ТРИ ЧАСА ДНЯ Я УЖЕ ЗВОНЮ У БЛОКОВСКИХ ДВЕРЕЙ.

Горничная спрашивает моё имя, уходит, возвращается, говорит, что дома нет, а будет в шесть часов. Я ДУМАЮ, ЧТО ОН ДОМА. Значит, надо ещё как-то подготовиться. С Офицерской иду в Исаакиевский собор, — это близко. Забиваюсь в самый тёмный угол. Передо мной проходят все мысли последнего времени, проверяю решения. Россия, её Блок, последние сроки — и надо всем ХРИСТОС, единый, искупающий всё.

В шесть часов опять звонюсь у его дверей. Да, дома, ждёт. Комнаты его на верхнем этаже. Окна выходят на запад. Шторы не задёрнуты. На умирающем багровом небе видны дуги белёсых и зеленоватых фонарей. Там уже порт, доки, корабли, Балтийское море. Комната тихая, тёмно-зелёная. Низкий зелёный абажур над письменным столом. Вещей мало. Два больших зелёных дивана. Большой письменный стол. Шкаф с книгами.

Он не изменился. В комнате, в угольном небе за окнами — тишина и молчание. Он говорит, что и в три часа был дома, но хотел, чтобы мы оба как-то подготовились к встрече, и поэтому дал ещё три часа сроку. Говорим мы медленно и скупо. Минутами о самом главном, минутами о внешних вещах. Он рассказывает, что теперь в литературном мире в моде общественность, добродетель и патриотизм. Что Мережковские и ещё кто-то устраивают патриотические чтения стихов в закрытых винных магазинах Шитта, на углах больших улиц, для солдат и народа. Что его тоже зовут читать, потому что это гражданский долг. Он недоумевает. У него чуть насмешливая и печальная улыбка.

— Одни кровь льют, другие стихи читают. Наверное, не пойду, — всё это никому не нужно. И Брюсов сейчас говорит о добродетели. А вот Маковский оказался, каким честным человеком. Они в «Аполлоне» издают к новому пятнадцатому году сборник патриотических стихов. Теперь и Соллогуб воспевает барабаны. Северянин вопит: «Я ваш душка, ваш единственный, поведу вас на Берлин» Меня просили послать стихов. Послал. Кончаются они так: Будьте довольны жизнью своей, тише воды, ниже травы и мрак грядущих дней… И представьте, какая с их стороны честность, — вернули с извинениями, печатать не могут.

Потом мы с Блоком опять молчим.

— Хорошо когда окна на Запад. Весь закат принимаешь в них. Смотрите на огни.

Потом я рассказываю. Что предшествовало его прошлогоднему письму. Он удивлён.

— Ах, этот Штейнер. С этим давно кончено. На этом многое оборвалось. У меня его портрет остался, Андрей Белый прислал.

Он подымается, открывает шкаф, из папки вынимает большой портрет. Острые глаза, тонкий извилистый рот. Есть что-то общее с Вячеславом Ивановым, но всё резче, чернее, более сухое и волевое, менее лиричное. Блок улыбается.

— Хотите разорвём? — произносит он. — Хочу!

Он аккуратно складывает портрет вдвое, проводит по сгибу ногтём. РВЁТ. ОПЯТЬ СКЛАДЫВАЕТ… РВЁТ. Портрет обращён в груду бумажек размером в почтовую марку. Всю груду сыпет в печь. Моя очередь говорить. Сначала рассказываю о чёрноморских бурях, о диких утках и бакланах. Потом о том, что надо сейчас всей России искать своего Христа и в НЁМ себя найти. Потом говорю о нём, о его пути поэта, о боли за него… Мы сидим в самых дальних углах комнаты. Он у стола, я на диване у двери. В сумраке по близорукости я его почти не вижу. Только тихий и усталый голос иногда прерывает меня, — значит, ОН тут. Да ещё весь воздух комнаты полон какого-то напряжённого внимания, — ОН слушает.
Поздно, надо уходить. Часов пять утра. Блок серьёзен и прост.

Завтра Вы опять приходите. И так каждый день, пока мы до чего-то не договоримся, пока не решим.

На улице дождь. Пустота. Быстро иду по сонному городу. Надо его весь пересечь. Господи, как огромен и страшен ТВОЙ мир и какую муку даёшь ТЫ. Твоим людям.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ОПЯТЬ ИДУ К БЛОКУ.

У него опять такая же тишина.

И ТАК НАЧИНАЕТСЯ ИЗО ДНЯ В ДЕНЬ. Сейчас мне уже трудно различить, в какой раз, что было сказано. Да и по существу это был единый разговор, единая встреча, прерванная случайными внешними часами пребывания дома для сна, пищи, отдыха. Иногда разговор принимал простой, житейский характер. Он мне рассказывал о различных людях, об отношении к ним, о чужих стихах: — «Я вообще не очень люблю чужие стихи».

Однажды Блок заговорил о трагичности всяких людских отношений: «Они трагичны, потому что менее долговечны, чем человеческая жизнь. И человек знает, что, добиваясь их развития, добивается их смерти. И всё же ускоряет и ускоряет их ход. И легко заменить должный строй души, подменить его, легко дать дорогу страстям. Страсть и измена — близнецы, их нельзя разорвать. (И неожиданно заканчивает)- А теперь давайте топить печь.»

Топка печи у Блока — священнодействие. Он приносит ровные берёзовые поленья. Огонь вспыхивает. Мы садимся против печи и молча смотрим. Сначала длинные, весёлые языки пламени маслянисто и ласково лижут сухую белёсую кору берёзы и потухающими лентами исчезают вверху. Потом дрова пылают. Мы смотрим и смотрим, молчим и молчим. Вот с лёгким серебристым звоном распадаются багровые угольки. Вот сноп искр с дымом вместе уносится ввысь. И медленно слагаются и вновь распадаются огненные письмена, и опять бегут алые и чёрные знаки.

В мире тихо. Россия спит. За окнами зелёные дуги огней далёкого порта. На улицах молчаливая ночь. Изредка внизу на набережной реки Пряжки одинокие шаги прохожего. Угли догорают. И начинается наш самый ответственный разговор:

— КТО ВЫ, АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ?

Если Вы позовёте, за Вами пойдут многие. Но было бы страшной ошибкой думать, что Вы вождь. Ничего, ничего у Вас нет такого, что бывает у вождя. Почему же пойдут? Вот и я пойду, куда угодно, до самого конца. Потому что сейчас в Вас будто мы все, и Вы символ всей нашей жизни. Даже всей России символ. Перед гибелью, перед смертью Россия сосредоточила на Вас все свои самые страшные лучи. И Вы за НЕЁ, во имя ЕЁ, как бы образом ЕЁ сгораете. Что мы можем? Что могу я, любя Вас? Потушить — не можем, а если и могли бы, права не имеем. Таково Ваше высокое избрание — гореть! Ничем, ничем помочь Вам нельзя.

Он слушает меня молча. Потом говорит:

— Я всё это принимаю, потому что знаю об этом давно. Только дайте срок. Так оно всё само собою и случится.
А у меня на душе от этих слов Блока, всё смешивается и спутывается. Я знаю, что всё на волоске и над какой-то пропастью. Наконец всё становится ясным. Уже в передней, перед моим уходом говорим о последних подробностях… о каких не помню.

Он положил мне руки на плечи.

Он принимает моё соучастие.

Он предостерегает нас обоих… чтобы это всегда было именно так. Долго, долго ещё говорим. А за спокойными, уверенными словами мне чудится вдруг что-то нежданное, новое и по-новому страшное. Я напрягаю слух: откуда опасность? Как отражать её?

* * *

На следующий день меня задержали дома. Прихожу позднее обыкновенного.

Прихожу позднее обыкновенного. Александр Александрович, оказывается ушёл. Вернётся поздно. Мне оставил письмо: «Простите меня. Мне сейчас весело и туманно. Ушёл бродить. На время надо ВСЁ кончить. А. Б.»

Дверь закрывается. Я спускаюсь этажом ниже. Останавливаюсь на площадке. Как же я уйду? Как я могу уйти? Подымаюсь назад. Стою долго у запертой двери. Потом решаюсь. Сажусь на верхней ступеньке. Я должна дождаться его, чтобы ещё раз что-то навсегда закрепить.

Идут не минуты, — идут часы. Уже далеко за полночь. Скоро, наверное, утро. Наконец долгий протяжный звонок внизу. Зажигается в пролёте свет. Слышу, — этаж за этажом кто-то подымается, тяжело дышит от быстрой ходьбы. Это Блок. Встаю навстречу.

— Я решила дождаться Вас, Александр Александрович.

Он не удивлён. Только говорит, что нехорошо вышло, потому что у соседей в квартире скарлатина. Как бы я домой не занесла.

Отворяет двери. Входим. Я начинаю сразу торопится. Он слегка задерживает.

— Да, да, у меня просто никакого ответа нет сейчас. На душе пусто, туманно и весело, очень весело. Не знаю, может быть, оно и ненадолго. Но сейчас меня уносит куда-то. Я ни в чём не волен.

Я опять начинаю торопиться.

Александр Александрович неожиданно и застенчиво берёт меня за руку.

— Знаете, у меня к Вам есть просьба. Я хотел бы знать, что Вы часто, часто, почти каждый день проходите внизу под моими окнами. Только знать, что кто-то меня караулит, ограждает. Как пройдёте, так взгляните наверх. Это всё.

Я соглашаюсь. Быстро прощаюсь. ПО СУЩЕСТВУ ПРОЩАЮСЬ НАВСЕГДА.

Знаю, что в наших отношениях не играют роли пространство и время, но чувствую их очень мучительно.

Ухожу. Будто ещё новая тяжесть упала на плечи.

А в это время мрачней и мрачней, становилась петербургская ночь. Все уже и не только Блок, чуяли приближение конца. Одни думали, что конец будет, потому что Россией распоряжается Распутин, третьи, как Блок,- может быть, и не имели никакого настоящего «потому что», а просто в ознаменование конца сами погибали медленно и неотвратимо.

И, наконец, летом 1916 года последнее письмо от Блока: «Я теперь табельщик 13-ой дружины Земско-Городского Союза. На войне оказалось только скучно. О Георгии и Надежде, — скоро кончится их искание. Какой ад напряжения. А Ваша любовь,.. которая уже не ищет мне новых царств. Александр Блок».

С этим письмом в руках я бродила по берегу моря как потерянная. Будто это было свидетельство не только о смертельной болезни, но и о смерти. А я ничего не могу поделать. Потом ещё мысль: такова судьба, таков путь. Россия умирает, — как же мы смеем не гибнуть, не корчиться в судорогах вместе с ней?

СКОРО, СКОРО ПРОБЬЁТ ВЕЩИЙ ЧАС, И РОССИЯ, КАК ОГРОМНЫЙ, ОСНАЩЁННЫЙ КОРАБЛЬ, ОТЧАЛИТ ОТ ЗЕМЛИ, В ЛЕДОВИТУЮ МЁРТВУЮ ВЕЧНОСТЬ.

1907 г.

1909 г.

1913 г.

1916 г.

1918 г.

1919 г.

1920 г.

1921 г.

Могила А. Блока

Первая встреча 16-летней гимназистки Лизы Пиленко с уже не просто известным, но всеми любимым поэтом Александром Блоком произошла на одном из литературных вечеров осенью 1907 года. Личная встреча — в квартире поэта (Галерная ул., 41) 6 февраля 1908 года. Об этой встрече мать Мария рассказала в очерке «Встречи с Блоком» (1936 г.).

Александр Блок. 1907 г.

«Странное чувство. Уходя с Галерной, я оставила часть души там. Это не полудетская влюбленность. На сердце скорее материнская встревоженность и забота. А, наряду с этим, сердцу легко и радостно…»

Через неделю Лиза получит ярко-синий конверт. В нем стихотворение и короткая приписка. Стихотворение всем хорошо известно. Его щедро цитируют в статьях и учебниках литературы:

Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая…

Стихи, как пишет мать Мария, обидели. Тон их показался холодным и поучительным. Лиза разорвала письмо. А в нем были серьезные, искренние слова: «Если еще не поздно, то бегите от нас, умирающих». В этих невольно вырвавшихся словах Блока разгадка и их последующих отношений, да и всей жизни поэта. 6 февраля 1908 года, в день прихода Лизы, им было написано и второе стихотворение: «Она пришла с мороза…». Оно вошло в книгу Блока «Фаина», которую он посвятил своей возлюбленной, актрисе Н. Н. Волоховой.

Смеем предположить, что и это стихотворение навеяно приходом Лизы Пиленко. И такому предположению есть серьезные основания. К февралю 1908 года отношения Блока и Волоховой уже шли к разрыву. В марте они навсегда расстанутся. Бурный и страстный роман их продолжался почти два года. В нем было все — поцелуи «на запрокинутом лице» и «ночь мучительного брака»…

Стихотворение же «Она пришла с мороза» передает чувство, охватившее героев мгновенно, бессознательно. Еще ничего вслух не высказано, только завибрировали внутренние токи, заискрились первые намеки:

Я заметил, что она тоже волнуется
И внимательно смотрит в окно.
Оказалось, что большой пестрый кот
С трудом лепится по краю крыши,
Подстерегая целующихся голубей.
Я рассердился больше всего на то,
Что целовались не мы, а голуби,
И что прошли времена Паоло и Франчески.

Наталье Николаевне Волоховой к моменту написания стихотворения шел 31-й год. Лизе Пиленко едва исполнилось 16. Франческе было чуть более 20-ти. В контексте этого стихотворения понятна обида Лизы на письмо. Она пришла к поэту не только получить, как писала уже будучи монахиней, ответы на смысл жизни, но и признаться в любви. И Блок не остался равнодушным к ее юной, просыпающейся плоти. Но: «Разве я обижу Вас? /О, нет! Ведь я не насильник,/ Не обманщик и не гордец…»

Этот невольный возглас: «О, нет!» так много раскрывает в потаенном Александре Блоке и в том страстном (к счастью, скрытом для нас) монологе девочки, пришедшей к нему февральским днем 1908 года.

И, наконец, последнее. Волохова была очень тонкой, высокой женщиной, с осиной талией. Ходила, точнее, ступала бесшумно, медленно, тихо шурша шелками длинной юбки. Не на сцене, а в столичных салонах и гостиных говорила тоже медленно и певуче.

Блоку она часто виделась опасной и влекущей: «Вползи ко мне змеей ползучей, в глухую полночь оглуши, устами томными замучай, косою черной задуши». А в стихотворении:

Она пришла с мороза,
Раскрасневшаяся,
Наполнила комнату
Ароматом воздуха и духов,
Звонким голосом
И совсем неуважительной к занятиям
Болтовней.

Ритмика, рубленые строки стихотворения передают молодость, порывистость героини. Ее неудержимую энергию, которой она тут же «наполнила комнату». Подруги Лизы отмечали, что она была как сгусток энергии, вовлекая ею все и всех вокруг. Она никогда «не могла сидеть спокойно». Все время в движении, в вихре, в действии.

Она немедленно уронила на пол
Толстый том художественного журнала,
И сейчас же стало казаться,
Что в моей большой комнате
Очень мало места…

Современники отмечали, что мать Мария «обладала невероятным «присутствием». Было ощущение, что в комнате просто уже места не хватает. Как вошла она в комнату <…> — просто тесно стало» (М. А. Струве).

Да, Блок в феврале дарит Волоховой сборник «Земля в снегу», куда вошли «Снежная маска» и «Фаина», а значит и стихотворение «Она пришла с мороза». На дарственном экземпляре он оставил надпись: «Позвольте поднести Вам эту книгу — очень несовершенную, тяжелую и сомнительную для меня. Что в ней правда и что ложь, покажет время, Я знаю только, что она не случайна, и то, что в ней не случайно, люблю». Кстати, в цикл «Фаина» Блок ввел и стихотворение, которое прислал Лизе в ярко-синем конверте. Второе утаил от нее. Уж слишком оно противоречило тому назидательно-нравоучительному тону, которое пронизывает ей посвященное: «Когда вы стоите на моем пути…»

Сюда, на Офицерскую, Елизавета Юрьевна впервые придет осенью 1914 года, сразу же, как только вернется из Анапы. По тому, как замешкалась горничная, говоря, что хозяин будет в 6 часов, поняла: Блок дома и хочет подготовиться к встрече. Время до 6-ти она провела в Исаакиевском соборе. Забившись в темный угол, думала о Блоке, России, о ее последних сроках и о Христе, все искупляющем.

В 6 часов она у поэта. И снова разговоры о России, войне, Христе… Ушла Елизавета Юрьевна с Офицерской в пять утра. На следующий день она снова у Александра Блока. Потом еще день. И еще… Все эти ночные встречи и разговоры слились для нее в единую встречу и в единый разговор: «Кто вы, Александр Александрович? Если вы позовете, за вами пойдут многие. Но было бы страшной ошибкой думать, что вы вождь. Ничего. Ничего у вас нет такого, что бывает у вождя. Потому что сейчас в вас как-то мы все, и вы символ всей нашей жизни, даже всей России символ. Перед гибелью, перед смертью, Россия сосредоточила на вас все свои самые страшные лучи, — и вы за нее, во имя ее, как бы образом ее сгораете. Что мы можем? Что могу я, любя вас?

Потушить — не можем, а если и могли бы, права не имеем; таково ваше высокое, избрание — гореть. Ничем, ничем помочь вам нельзя».

Согласитесь, не каждому по силам такое выслушать. В передней, провожая ее, он как-то по-особому спокоен, и она подсознанием чувствует, что надвигается что-то неумолимое. Когда Елизавета Юрьевна пришла на следующий день, Блока дома не было.

Для нее лежала записка: «Простите меня. Мне сейчас весело и туманно. Ушел бродить. На время надо все кончить. А. Б.»

Она осталась его ждать. На лестнице. Ждать пришлось долго. Только под утро услышала тяжелые шаги. Вошли в квартиру, и Елизавета Юрьевна тут же начинает торопиться. Он не задерживает, только просит: «Я хотел бы знать, что часто, часто, почти каждый день вы проходите внизу под моими окнами. Только знать, что кто-то меня караулит, ограждает. Пройдите, взгляните наверх. Это все». Похоже, это была их последняя встреча:

Смотрю на высокие стекла,
А постучаться нельзя;
Как ты замерла и поблекла,
Земля и земная стезя.

Над западом черные краны
И дока чуть видная пасть;
Покрыла незримые страны
Крестом вознесенная снасть.

………………

Не жду ничего я сегодня:
Я только проверить иду,
Как вестница слова Господня,
Свершаемых дней череду.

Я знаю, — живущий к закату
Не слышит священную весть,
И рано мне тихому брату
Призывное слово прочесть.

Смотрю на горящее небо,
Разлившее свет между рам;
Какая священная треба
Так скоро исполнится там.

В начале июля 1916 года, узнав о мобилизации, она посылает Блоку письмо, спокойное и даже торжественное. И хотя в нем много слов о ее любви и нежности к нему, но они скорее указание на родство и единство духа, но не на страсть: «Итак, если Вам будет нужно, вспомните, что я всегда с Вами, и что мне ясно и покойно думать о Вас. Господь Вас храни. Елиз. Кузьмина-Караваева», И в конце приписка: «Мне бы хотелось сейчас Вас поцеловать очень спокойно и нежно».

И сразу же она получает ответ, с укоризной: «Я теперь табельщик 13-й дружины Земско-городского союза. На войне оказалось только скучно. <…> Какой ад напряженья. А Ваша любовь, которая уже не ищет мне новых царств. Александр Блок».

Елизавете Юрьевне этот бы тон писем — торжественный и отстраненный — продолжить. И мы, кто знает, имели бы еще не одно эпистолярное послание поэта! Но увы, она не выдержала, тот же час взорвалась неукротимой страстью:

«20. VП. 1916. Дженет.

Мой дорогой, любимый мой, после Вашего письма я не знаю, живу ли я отдельной жизнью, или все, что «я», — это в Вас уходит. Все силы, которые есть в моем духе: воля, чувство, разум, все желания, все мысли — все преображено воедино и все к вам направлено. Мне кажется, что я могла бы воскресить Вас, если бы Вы умерли, всю свою жизнь в Вас перелить легко. Любовь Лизы не ищет царств? Любовь Лизы их создает, и создает реальные царства далее, если вся земля разделена на куски и нет на ней места новому царству. Я не знаю, кто Вы мне: сын ли мой, или жених, или все, что я вижу и слышу и ощущаю. Вы — это то, что исчерпывает меня, будто земля новая, невидимая, исчерпывающая нашу землю…»

26 июля Елизавета Юрьевна пошлет ему новое письмо, потом еще и еще… Но она не получит ответа ни на одно. Ее последнее письмо из Петрограда, куда она приезжала (в последний раз) весной 1917 года, тоже осталось без ответа. Им она прощалась с Блоком:

«Дорогой Александр Александрович, <…> мне хотелось бы Вам перед отъездом сказать вот что: я знаю, что Вам скверно сейчас; но если бы Ва даже казалось, что это гибель, а передо мной был бы открыт любой другой самый широкий путь, — всякий, всякий, — я бы все же с радостью свернула с него, если бы Вы этого захотели. Зачем — не знаю. Может быть, просто всю жизнь около Вас просидеть…»

За крепкой стеною, в блистающем мраке
И искры, и звезды, и быстрые знаки,
Движенье в бескрайних пространствах планет;
Жених, опьяненный восторгом и хмелем,
Слепец, покоренный звенящим метелям,
Мой гость, потерявший таинственный след.

Пусть светом вечерним блистает лампада,
Пусть мне ничего от ушедших не надо,
И верю: он песни поет во хмелю, —
Но песни доносятся издали глухо;
И как я дары голубиного Духа
Не с ним, не с ушедшим в веках разделю?

Мой дух истомился в безумье знакомом;
Вот кинул ушедший серебряным комом
В окно; и дорога в метель увела.
Смотрю за стекло: только звезды и блестки.
Он снова поет на ином перекрестке.
Запойте же золотом колокола.

С осени 1917 года у нее начнется новая жизнь. Она вступит в партию эсеров, станет Городским головой Анапы, затем комиссаром в большевистском правительстве; примет участие в подготовке VIII съезда партии эсеров, по заданию которой объездит многие города России; окажется вовлеченной в подготовку террористических актов, будет арестована белыми, приговорена к расстрелу, на защиту ее поднимутся писатели, священники, общественные деятели; в 1919 году выйдет замуж и через год навсегда покинет Россию.

В изгнании мать Мария не раз вернется мыслями к Блоку, помянет его в год пятнадцатилетия со дня смерти, посвятив ему очерк «Встречи с Блоком», часто будет рассказывать о нем молодежи РСХД.

И в лагере Равенсбрюк она не раз будет вспоминать поэта, Россию, Петербург.

Прощайте, берега. Нагружен мой корабль
Плодами грешными оставленной земли.
Без груза этого отплыть я не могла б
Туда, где в вечности блуждают корабли.

Всем, всем ветрам морским открыты ныне снасти.
Все бури соберу в тугие паруса.
Путь корабля таков: от берега, где страсти,
В бесстрастные Господни небеса…

Эмблема петербургского кафе, 1912 г. Рисунок М. Добужинского.

А пока Елизавета Юрьевна по-прежнему посещает Религиозно-философское общество (пер. Гривцова (Демидов пер.), 10) литературные собрания в журнале «Аполлон» (наб. р. Мойки, 24), вместе с мужем они частые гости у С. Городецкого (наб. р. Фонтанки, 143), у Софьи Борисовны (ул. Малая Московская, 5; с 1912 г. — Манежный пер., 2), в доме Гумилева (в Царском Селе), где проходят заседания «Цеха поэтов». Ночами пропадают то на «Башне», то в кафе «Бродячая собака», открывшемся в ночь под новый 1912 год, где собираются поэты, художники, актеры, музыканты. Здесь читают лекции, стихи, много спорят, пьют вино. Завсегдатаями кафе становятся А. Ахматова, Н. Гумилев, О. Мандельштам, Георгий Иванов, М. Кузмин, В. Пяст, Ал. Толстой, М. Добужинский, Б. Пронин, С. Судейкин… Часто встречи начинаются с гимна:

На дворе второй подвал,
Там приют собачий.
Всякий, кто сюда попал, —
Просто пес бродячий.-
Но в том гордость, но в том честь,
Чтоб в подвал залезть…
На дворе трещит мороз
Отогрел в подвале нос.

Специфика «Бродячей собаки» — в особой атмосфере независимого творчества, импровизации, игровом поведении, розыгрышах, участиях в спонтанно возникающих театральных ситуациях.

В имении Гумилевых Слепневе. 1912 г. В центре - Анна Ахматова, слева от нее - Мария Кузьмина-Караваева, справа - Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева и художник Дмитрий Дмитриевич Бушен

Но вся эта петербургская жизнь — ночные бдения, праздные, как ей казалось, разговоры, встречи, стихи, лекции — это все не то, несерьезно, бездеятельно. Она явственно начинает осознавать, что душа ее попала в капкан «безответственных слов», что они — смертельный яд, они — оскорбление, от них надо бежать, освобождаться. Что жизнь, которую она ведет, мертва и все вокруг мертво — и город, и вся страна: «Россия — немая и мертвая. Петербург, оторванный от нее — как бы оторванный от берега, безумным кораблем мчался в туманы и гибель. Он умирал от отсутствия подлинности, от отсутствия возможности просто говорить, просто жить. <…> черная петербургская ночь. Удушье. Тоска не в ожидании рассвета, а тоска от убеждения, что никакого рассвета никогда больше нее будет».

Вот в таком настроении, в такой духовной подавленности она встретит однажды Блока и скажет ему, что хочет уехать. Он только и ответил: «Да, да, пора. Потом уже не сможете. Надо спешить».

Ранней весной 1913 года Елизавета Юрьевна бежала из Петербурга. От мужа, с которым уже практически разошлась, возлюбленного, от которого ждала ребенка, друзей, от Блока.

Башня Вячеслава Иванова. ул. Таврическая, д. 35

Дом этот хорошо известен далеко за пределами Петербурга. Здесь жил поэт, символист, эстет, историк, эрудит, полиглот Вячеслав Иванович Иванов. В его квартиру, знаменитую «Башню» приходили философы, поэты, художники, историки, артисты… Невозможно даже перечислить всех тех, кто бывал здесь. Дом Иванова имел исключительное, трудно поддающееся оценке значение для всей духовной предвоенной России. «Башня» (огромная квартира Иванова находилась на последнем этаже и располагалась вокруг башнеобразного закругления, отсюда она и получила название в литературном мире) с 1905 по 1913 г. г. оставалась центральным местом для всего художественного Петербурга, своеобразным университетом, Про-Академией.

Вячеслав Иванов

Впервые Елизавета Юрьевна попала к Вяч. Иванову вскоре после замужества, в 1910 году. И, как впоследствии вспоминала, чувствовала себя там «новичком, поистине варваром», встретив людей, владеющих «ключами от сокровищницы современной культуры». Круг вопросов, поднимаемых на «Башне», был необычайно разнообразен. Иванов умел объединять вокруг себя самых разных людей. Он с одинаковым знанием и блеском мог говорить о литературе, науке, религии, поэзии, политике.

Елизавета Юрьевна вспоминает свои первые впечатления от прихода на «Башню» и о разговорах, слушательницей которых она стала: «О Григории Богослове, о Штейнере, о страдающем боге Дионисе, о Христе, о Марксе, о Ницше, о Достоевском, о древней мудрости Востока, о Гете — и обо всем с одинаковым знанием, с одинаковой возможностью обозреть все с птичьего полета, взять отовсюду самое ценное».

Конечно, ей, человеку необычайной активности и действия, такие встречи с миром неспешных интеллектуальных бесед и философствований на отвлеченные темы, уводящих от конкретных нужд народа, казались ненужными, далекими от ее интересов. Но даже когда на «Башне» поднимались разговоры о революции и ее герое — народе, то и тогда Елизавета Юрьевна не воспринимала их всерьез: «Ведь никто, никто за нее не умрет <…>, прокричат всю ночь — до утренней яичницы — и совсем не поймут, что умирать за революцию — это значит чувствовать настоящую веревку на шее. <…> И жалко революционеров, потому что они умирают, а мы можем только умно и возвышенно говорить о их смерти».

Остро ощущая разрыв между интеллигенцией и народом, видя в этом трагедию России, проникаясь неонародническими настроениями, она все явственнее ощущает неполноценность своей жизни.

Греческий пр., 21

Ей ближе и понятнее был мир тетушек по отцовской линии. Сюда, на Греческий, любила приходить Лиза в гимназические годы к свой двоюродной сестре, Тане Чистович, медичке, социал-демократке. Но, приходя к сестре, она невольно втягивалась в ритм дома Чистовичей. Тетушка, Екатерина Дмитриевна, занималась профессионально благотворительной деятельностью. Ее имя встречается в отчетах общества «Детская помощь» и в «Комитете защиты детей от жестокого обращения». От комитета Е. Д. Чистович была делегирована на Первый съезд русских деятелей по общественному и частному призрению, который проходил в Петербурге 8 — 13 марта 1910 года.

Вторая тетушка, Елизавета Дмитриевна Цейдлер (ул. Ломоносова (Чернышев пер.), 14), также работала в обществе «Детская помощь», секретарем. Общество открывало столовые для нуждающихся детей. При них — рукодельные, сапожные классы, начальные школы грамотности, детские сады, приюты.

Бывая в домах тетушек, Лиза попадала в деловую атмосферу. Здесь некогда было говорить на бытовые темы. Время уходило на другое: где и как достать средства, организовать школу, пристроить ребенка, накормить голодных. Семьи Чистовичей и Цейдлеров не в одном поколении активно работали на ниве благодеяний. И в этом особое свойство благотворительной деятельности. Она втягивает в себя всех без исключения членов семьи, переходит, как родовые черты, из поколения в поколение. И такая работа, уход в нее — это уже поистине служение, основанное на христианской вере и любви к ближнему. В. Г, Цейдлер, муж Елизаветы Дмитриевны, известный архитектор, за свою бескорыстную помощь Человеколюбивому обществу был награжден почетным знаком, на котором был выбит девиз: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

Смеем предположить, что Лиза, бывая в домах родственников, бессознательно присматривалась к их работе, набиралась опыта, извлекала уроки. Все пригодится ей в будущей жизни!

В своем собственном служении она тоже взяла заповедь: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». И для матери Марии это была не просто вторая заповедь, а вторая, «подобная» первой (Мтф.: 22, 39).

Но в гимназические годы ее душа еще не была готова к такому прорыву. Впереди Елизавету Юрьевну ждали испытания, потери, страдания, накопление сил, полное, добровольное, принципиальное обнищание, которые и привели ее беспокойную душу к евангельской истине: «Бог есть любовь».

Е. Ю. Кузьмина-Караваева. Начало 1910-х г.г.

19 февраля 1910 года Елизавета Юрьевна неожиданно для родных, подруг и для себя выходит замуж. Венчание проходило в церкви Рождества Богородицы при гимназии Александра 1 (Казанская ул., 27). Приглашенных было немного, но все подруги по школе Таганцевой присутствовали. Они еще были гимназистками 8 класса, а Лиза в белом подвенечном платье, бледная и серьезная становилась светской дамой. Молодым сняли квартирку на Новоисаакиевской.

Сама мать Мария впоследствии напишет о своем замужестве как будто не разжимая губ: «В 1910 году я вышла замуж. Мой муж из петербургской семьи, друг поэтов, декадент по самому своему существу, но социал-демократ, большевик. Семья профессорская в ней культ памяти Соловьева, милые житейские анекдоты о нем Ритм нашей жизни нелеп. Встаем около трех дня, ложимся на рассвете. Каждый вечер мы с мужем бываем в петербургском мире. Или у Вячеслава Иванова на башне, куда нельзя приехать раньше 12 часов ночи, в цехе поэтов, или у Городецких и т. д.»

Дмитрий Владимирович Кузьмин-Караваев, первый муж Елизаветы Юрьевны, — юрист и историк. В студенческие годы писал стихи, входил в поэтический «Кружок молодых». С тех лет знал многих поэтов: Недоброво, братьев Гофманов, Городецкого, Пяста. В дружбе был с Гумилевым, который приходился ему дальним родственником, вел знакомство с Блоком. Был он человеком тонким, образованным, светским, общительным, сугубо столичным, а Елизавета Юрьевна со страстью отстаивала свой «принципиальный провинциализм». Это-то, наверное, и стало толчком к разладу. Подруги вспоминали, что Лиза не любила своего мужа, она его «спасала». Но, когда они поженились, спасать уже было не от кого. В студенческие годы, правда, увлекшись горячими речами отца, В. Д. Кузьмина-Караваева, депутата Государственной думы, военного юриста, историка, члена партии демократических реформ, вступил Дмитрий Кузьмин-Караваев в партию социал-революционеров. Вовлекли его большевики в работу связного. Он какое-то время и перевозил нелегальную литературу. Был пойман, судим. Вызволил отец. После 1906 года Дмитрий разочаровался в подпольной работе, вышел из партии. Но «товарищи» долго его преследовали, угрожали и шантажировали.

Совместная жизнь молодых не заладилась. (Отголоски ее можно найти в повести Елизаветы Юрьевны «Клим Семенович Барынькин» и в рассказе А. Толстого «Четыре века»). Разрыв наметился уже весной 1912 года. Окончательно они разошлись осенью 1913.

Прощаясь с Д. В. Кузьминым-Караваевым скажем только, что он во многом повторил судьбу своей жены. После отъезда Елизаветы Юрьевны в Анапу также покинул на месяцы Петербург, от землеустроительного ведомства ездил по провинциям. Во время первой мировой войны занимался общественной и санитарной работой на фронте. В 1920 году принял католичество. В 1922-ом был выслан из России. Служил священником русского католического храма в Берлине, воспитателем в мужском интернате. Преподавал в колледже Св. Георгия под Парижем. Закончил свои дни в Ватикане, где был главным хранителем библиотеки. Там и умер в 1959-ом, на 73 году жизни.

До свиданья, спутники земные…
Будем скорбно вспоминать в могиле,
Как мы многого не договорили,
И не дотрудились, и не долюбили…
Как от многого мы отвернулись.
Как мы душу холодом пронзили,
Как в сердца мы острие вонзили,
Будем скорбно вспоминать в могиле.

Ни памяти, ни пламени, ни злобы, —
Господь, Господь, я Твой узнала шаг.
От детских дней, от матерной утробы
Ты в сердце выжег этот точный знак.

Меня влечешь сурово, Пастырь добрый,
Взвалил на плечи непомерный груз.
И меченое сердце бьется в ребра, —
Ты знаешь, слышишь, пастырь Иисус.

Ты сердцу дал обличье вещей птицы,
Той, что в ночах тоскует и зовет,
В тисках ребристой и глухой темницы
Ей запретил надежду и полет.

Влеки меня, хромую, по дорогам,
Крылатой, сильной, — не давай летать,
Чтоб я могла о подвиге убогом
Мозолями и потом все узнать.

Чтоб не умом. Не праздною мечтою,
А чередой тугих и цепких дней, —
Пришел бы дух к последнему покою
И отдохнул бы у Твоих дверей.

Мать Мария

Моховая ул., 27

С конца августа 1906 года Лиза уже петербурженка. После скоропостижной смерти мужа (17 июля 1906 года) Софья Борисовна наскоро продала часть земель и засобиралась в столицу, поближе к родственникам. Они и сняли им небольшую квартиру, на первом этаже Баскова переулка, 26. Квартира, по словам подруг Лизы, была темновата и «скромно обставлена», но отдали Лизу в лучшую и дорогую частную гимназию Л. С. Таганцевой.

Школа привлекала свободолюбивым духом, первоклассными педагогами и фигурой ее попечителя — сенатора, члена государственного совета, известного адвоката Н. С. Таганцева. Имя его в Петербурге до сих пор на слуху.

По сфабрикованному делу («Заговор Таганцева») его сын, профессор, географ В. Н. Таганцев, и его невестка будут расстреляны 26 августа 1921 года, а вместе с ними еще 100 человек. Среди них окажется и поэт Н. С. Гумилев, а всего к уголовной ответственности привлекут более 800 петербуржцев.

Но это все впереди. В 1906 году ничто не предвещало такого трагического конца. По воспоминаниям подруги Лизы «в гимназии царила серьезная атмосфера дисциплины и научный дух критики».

Здесь преподавали первоклассные педагоги, которых тщательно отбирала Л. С. Таганцева, незаурядная женщина. Из шестидесятниц. Свободолюбивая и независимая. Сама пробивала себе дорогу. В долгие годы учительства мечтала о собственной школе. Помог случай. Она выиграла в лотерею изрядную сумму денег и пустила ее на организацию гимназии с современными программами, с индивидуальным подходом к развитию девочек.

В этой школе Лиза нашла подруг. Они будут верны этой дружбе и после того, как Е. Ю. Кузьмина-Караваева покинет Россию. Подруги оставят воспоминания о гимназии, своей юности и о Лизе Пиленко, «талантливой на все руки, бурливой как вино…»

Ул. Правды (Кабинетская), 20

Но заканчивала Лиза другую гимназию, тоже частную — М. Н. Стоюниной. О ней один из самых прозорливых людей, писатель и философ В. В. Розанов в предсмертном письме только и успеет сказать: «Мария Николаевна великая, героическая женщина…»

В этой школе Лиза встретится с учителем литературы, поэтом Вас. Гиппиусом. Он первый и введет ее в поэтический мир столицы, привлечет к переводам стихов Новалиса. Но без подруг Лизе было скучно. Она, сдав экзамены на серебряную медаль за 7 класс, осенью 1909 года поступает на философское отделение историко-филологического факультета Высших (Бестужевских) женских курсов (10-я линия В. О., 33). Здесь она будет слушать лекции философов С. Л. Франка, Н. О. Лосского, юриста Л. И. Петражицкого. Впрочем, проучилась Елизавета Пиленко на курсах не более полутора лет.

События и люди, вошедшие в историю, становятся в глазах даже тех, кто одновременно с ними жил, какими-то закостеневшими фигурами, осуществляется какой-то неписаный канон по которому каждое историческое лицо может быть изображено только соответственно этим закостенелым представлением о нём.

Добродетели всегда являются всегда добродетелью беспримесной, злодейство тоже окрашено в один общий цвет, и в результате описываемые лица приобретают значение скорее символов, чем живых людей.

Лиза Пиленко. 11 лет

Мои воспоминания относятся к человеку, может быть в наибольшей степени ставшему символом. Я хочу рассказать о моих детских отношениях с К. П. Победоносцевым.

Эти отношения протекали в период, когда мне было пять-тринадцать лет, и этим самым определяется то, что воспринимала я Победоносцева не как государственного деятеля, не как идеолога реакции царствования Александра III, а исключительно как человека, как старика, повышенно нежно относящегося к детям.

Сейчас только что изданы письма Победоносцева, дополняющие общий его канонический портрет: столб реакции, вдохновитель всей внутренней и церковной политики Александра III, властный, холодный гаситель, знающий чего хочет. Историческое его значение определено вполне. Думается, что в этот момент мои воспоминания будут иметь интерес, так как обрисуют его облик с совершенно другой точки зрения, воплотят его немного в образ человеческий, лишённый всей определённости иконописного канона, грешащего всегда против жизненной правды.

* * *

Итак, каждую зиму мы всем семейством ездили в Петербург на один-два месяца гостить к бабушке, тётке моей матери, Елизавете Александровне Яфимович.

После вольной и просторной жизни дома, в маленьком городке, на берегу Чёрного моря, бабушкина квартира казалась мне чем-то совсем другим, сказочным миром. Петербурга мы не видали в эти приезды: каждый раз ещё в дороге — насморк и мать не решалась нас выпускать гулять по Петербургу вплоть до самого отъезда. От поезда отъезжали в бабушкиной карете, потом если и бывали у других родных, то ездили в карете с выездным Иваном на козлах.

Таким образом единственные мои ранние воспоминания о Петербурге — это лифт на квартире у тётки, огромные две китайские вазы в окнах Аничковой аптеки на углу Невского и Фонтанки, два золотых быка на вывеске мясной против окон бабушкиной квартиры и покойники.

О них бабушка заранее вычитывала в «Новом Времени» и оповещала нас. С утра мы ждали их у окон кабинета! В особенной чести были те, которых хоронили с музыкой. Они распределялись по очереди — бабушкин, мой и брата… и опять бабушкин, уже кому как повезёт на покойника с музыкой. Бабушкина квартира была огромная, в четырнадцать комнат, на Литейном проспекте 57. На полу были натянуты ковры, не снимавшиеся восемнадцать лет. В гостиной мебель была резная, работы Лизерэ. На стенах висели портреты: Великой Княгини Елены Павловны, три скульптурных бюста; Великая Княгиня Екатерина Михайловна; потом портрет Л. Е. Нарышкина (работы Анжелики Кауфман). Он сидит перед бюстом Екатерины II и на бумаге перед ним написано «лучше оправдать 10 виновных, чем осудить одного невинного». Потом портрет бабушкиного мужа — огромный, масляными красками; потом самой бабушки и её сестры — обе молодые, с кудрями на ушах и с открытыми плечами (фрейлины Елены Павловны).

В каждой комнате стояло несколько часов. Во время боя вся квартира наполнялась своеобразной музыкой: низкий и медленный гул столетних часов переливался и обгонялся серебристым звоном севрских, потом начинали бить часы с башенным боем, потом вообще нельзя уже было разобрать, сколько и какие часы бьют.

Бабушка жила одна, окружённая, как ей казалось, минимумом необходимой прислуги. Лакей Иван и горничная Полина были существами обыкновенными, а буфетчик Антон Карлович, был бритый и внушал нам с братом большое почтение, приходил доложить, что обед подан. Он останавливался всегда на одном и том же квадрате ковра и громко говорил на неведомом языке: «Diner ist serviert, gnedige Frau, excellence».

Сама бабушка была человеком, надолго пережившим своё время. Она часто говорила: «Люблю я вас всех, друзья мои, и все же вы мне чужие. Близкие все давно в могилах». Родилась она в 1818 году в московской родовитой и богатой семье Дмитриевых-Мамонтовых. Воспитывала её её бабушка Прасковья Семёновна Яфимович, урождённая Нарышкина, женщина большого ума. Наша бабушка о ней всегда рассказывала без конца. Восемнадцати лет бабушка стала фрейлиной Вел. Кн. Елены Павловны и во всех воспоминаниях она мало упоминала о той роли, которую Елена Павловна играла в царствование Александра II в качестве единственной за всё время либеральной и культурной Великой Княгини. Больше рассказывала она о самом быте Михайловского дворца, о том, как повар-француз кормил Великих Княжон и фрейлин лягушками под видом молодых цыплят. Вспоминала о том, как Михаил Павлович назвал её «Маманоша» и о том, как Николай I велел всем фрейлинам большого Двора учиться у неё делать реверансы, приседая очень низко и не сгибая головы. К памяти Елены Павловны она относилась с обожанием. С таким же обожанием говорила она о своём муже Владимире Матвеевиче Яфимовиче. И всё современное она мерила по ним. Любопытна было её теория аристократизма. Я потом, смеясь, говорила, что от бабушки первой узнала основные принципы равенства и демократизма. Она утверждала, что настоящий аристократ должен быть равен в отношениях со всеми. Только «parvenu» (выскочка) будет делать разницу в своих отношениях между знатными и незнатными, а простой народ и аристократы всегда относятся ко всем равно. И действительно, у неё в гостиной можно было увидеть Принцессу Елену, внучку Вел. Кн. Елены Павловны и бабушкину крестницу (дочь её швеи) или нашего детского приятеля-репетитора, косматого студента Борчхадце, а рядом члена Государственного Совета барона М. А. Таубе — и нельзя было заметить и тени разницы в обращении хозяйки со своими гостями.

Гости у неё бывали часто. Нас с братом вызывали тогда из детской. Я всегда должна была с чувством декламировать Жуковского. Стихов я этих сейчас не помню, только последние строчки остались у меня в памяти: «О Родина святая, какое сердце не дрожит, тебя благословляя».

Обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев

Среди частых посетителей бабушки из ближайших друзей был и Константин Петрович Победоносцев. Жил он как раз напротив, окно в окно. По вечерам можно было наблюдать, как двигаются какие-то фигуры у него в кабинете. Дружба бабушки с ним была длительная. Как Победоносцев впервые появился при Дворе Елены Павловны в качестве молодого и многообещающего человека, так в бабушкином представлении он и до старости был молодым человеком. Я не помню, что их вообще связывало, бабушка ни к какой политике интереса не чувствовала. Думаю, что просто были они оба старой гвардией, которой становилось всё меньше и меньше. Советов Победоносцева бабушка очень слушалась. Однажды она захотела поступить в монастырь. Победоносцев, посвящённый в этот её план, восстал! «Помилуйте, Елизавета Александровна, чем Вы не по-монашески живёте? Вы себе и не представляете, какой ужас наши монастыри! Ханжество, мелочность, сплетни, ссоры! Вам там не место!»

Но мне хочется рассказать сейчас о моих отношениях с Константином Петровичем, — о том, что совершенно не вяжется с обычным представлением о нём.

Победоносцев страстно любил детей. Поскольку я могла судить, он любил вообще всяческих детей — знатных и незнатных, любых национальностей, мальчиков и девочек, — вне всяких отношениях к их родителям. А дети, всегда чувствительные к настоящей любви, платили ему настоящим обожанием. В детстве своём я не помню человека другого, который так внимательно и искренне умел бы заинтересоваться моими детскими интересами. Другие люди из любезности к родителям или оттого, что в данное мгновение я говорила что-нибудь забавное, слушали меня и улыбались. А Победоносцев всерьёз заинтересовался тем, что меня интересовало, — и казался поэтому единственно равным из всех взрослых людей. Любила я его очень и считала своим самым настоящим ДРУГОМ.

Дружба эта протекала так. Мне, наверное, было лет пять, когда он впервые увидел меня у бабушки. Я сделала книксен (присела), появившись в гостиной, прочла с чувством какие-то стихи и расположилась около бабушки на диване, чтобы по заведённому порядку молчать и слушать, что говорят взрослые. Но молчать не пришлось, потому что Победоносцев начал меня расспрашивать. Сначала я стеснялась немного, но очень скоро почувствовала, что он всерьёз интересуется моим миром, и разговор стал совсем непринуждённым. Уехав, он прислал мне куклу, книжки английские с картинками и приглашение бабушке приехать со мной поскорее в гости. Мы поехали… Бабушка вообще пешком по улицам не ходила. Делала у себя в комнате ежедневно пять вёрст. В гости к Победоносцеву, живущему напротив, ездила так: садилась в карету, доезжала до Владимирского собора, там поворачивали и подъезжали к победоносцеву подъезду.

Огромный старообразный швейцар Корней открывал дверцу. Синодальный дом, где жил Победоносцев, был огромный, бесчисленное количество зал совершенно сбивало меня с толку. Я помню маленькую комнату, всю заставленную иконами и сияющую лампадами. Жена Победоносцева, Екатерина Александровна, по сравнению с мужем, ещё очень молодая женщина, «принадлежала к миру взрослых», а потому меня мало интересовала. Гораздо позже я заметила, что она очень величественна и красива, — я заинтересовалась ею, уже узнав, что будто бы с неё Толстой писал свою Анну Каренину. Волосы у неё были великолепные, заложенные низко тяжёлыми жгутами, а на плечах, она носила бархатную, такую особенную красную тальму (или уже не так всё это называется?) Была у них приёмная дочь — Марфинька, она была моложе меня года на три. Её завивали длинные букли, лицо у неё было тонкое и капризное. И несмотря на то, что в победоносцевском доме был ребёнок, никто не думал, что меня привозят в гости к Марфиньке, — я ездила к моему ДРУГУ Костантину Петровичу.

Бабушка бывало сидит с Екатериной Александровной и пьёт чай, а мы с Константином Петровичем пьём чай отдельно. Если в этот момент есть другие дети, а они почти всегда бывали( помню двух девочек в красных платьях, которые рассказывали, что они родились в Константинополе) — тогда Марфинька с ними, а я непременно с Константином Петровичем.

Помню, как он повёл меня однажды в свой деловой кабинет. Там было много народу. Огромная и толстая монашенка, архиерей, важные чиновники и генералы. Не помню, какие вопросы они мне задавали и что я отвечала, но всё время у меня было сознание, что я с моим ДРУГОМ, и все это понимают, и это вполне естественно, что уже немолодой Победоносцев мой ДРУГ.

Рядом с кабинетом была ещё какая-то ОСОБЕННАЯ КОМНАТА. В ней все стены были завешаны детскими портретами, а в углу стоял настоящий волшебный шкаф. Оттуда извлекались куклы, книги с великолепными картинками, различные игрушки… Помню, однажды я была у Константина Петровича на Пасху. Он извлёк из шкафа яйцо лукутинской работы и похристосовался со мною. Внутри яйца было написано: «Его Высокопревосходительству Константину Петровичу Победоносцеву от петербургских старообрядцев». Это яйцо я потом очень долго хранила.

Однажды, Константин Петрович приехал к бабушке в обычном своём засаленном сюртуке, галстуке бантиком криво повязанном, и произнёс: «Я был сейчас, любезнейшая Елизавета Александровна, во дворце у Марии Фёдоровны…» — и потом он начал длинный разговор о том, какие люди раньше были (Елена Павловна!..) и какие теперь пошли… Я была страшно удивлена. Цари были у меня чем-то совершенно сказочным. Я была уверена, например, что царская карета обязательно должна ездить по коврам, и, по аналогии со спускаемыми с берега в море лодками, которые я часто видела. Я думала, что ковры перед царской каретой так же заносятся, как козлы, по которым подвигается лодка… А тут вдруг засаленный сюртук и кривой галстук Константина Петровича.

Когда я приезжала в Петербург, бабушка в тот же день писала Победоносцеву: «Любезнейший Константин Петрович. Приехала Лизанька!» А на следующее утро он появлялся с книгами и игрушками, улыбался ласково, расспрашивал о моём, рассказывал о себе.

Елизавета Пиленко со своим братом Дмитрием. Костюмированный праздник, 1899 г.

Научившись писать, я стала аккуратно поздравлять его на Пасху и на Рождество. Потом переписка стала более частой. К сожалению, у меня сейчас не сохранились его письма. Но вот каково приблизительно их содержание. На половинке почтового листа, сложенного вдвое, каждая последующая строчка начинается дальше от края бумаги, чем предыдущая. Обращение всегда: «Милая Лизанька!» Первые письма, когда мне было лет шесть-девять, заключали только сообщение, что бабушка здорова, скучает обо мне, подарила Марфиньке огромную куклу и т. д. Потом письма становятся серьёзнее и нравоучительнее. Помню одну фразу точно: «Слыхал я, что ты хорошо учишься, но друг мой, не это главное, а главное — сохранить душу высокую и чистую, способную понять всё прекрасное».

Я помню, что в минуты всяческих детских неприятностей и огорчений я садилась писать Константину Петровичу и что мои письма к нему были самым искренним изложением моей детской философии.

Мать мою Победоносцев встречал у бабушки раз пять шесть. Отца ни разу не видел, — думаю, что отец не чувствовал к нему никакой симпатии.

И вот, несмотря на то, что семья моя была ему совершенно чужой, Константин Петрович быстро и аккуратно отвечал на мои письма, действительно ощущая меня не как «бутуза и клопа», а как человека, с которым у него есть определённые отношения. Помню, как наши знакомые удивлялись всегда: зачем нужна Победоносцеву эта переписка с маленькой девочкой? У меня на это был точный ответ: «Потому что мы друзья!»

Так шло дело до 1904 года. Мне исполнилось тогда двенадцать лет. Кончалась японская война. Начиналась революция. У нас в глуши и война, и революция чувствовались, конечно, меньше чем в центре. Но война дала и мне и брату ощущение какого-то большого унижения. Я помню, как отец вошёл в библиотеку и читал матери газету с описанием подробностей Цусимского боя… и вот революция. Она воспринималась мною как нечто, направленное против Победоносцева! И как ни странно из всей нашей семьи поначалу я наиболее нетерпимо отнеслась к ней.

В те дни, помню, как у отцу пришёл по делу один грузин и отец оставил его пить чай. Я слыхала от кого-то, что он революционер и что если это обнаружится, ему грозит каторга. Издали я решила, что так и надо, но когда я увидала, что вот сидит молодой ещё человек у нас за столом, кашляет отчаянно, смотрит очень печально, я вспомнила все слухи о нём, и мне стало его очень жалко. Но тотчас же я решила, что это слабость. Ушла в гостиную, достала портрет Победоносцева с надписью «Милой Лизаньке», а на портрете непокорный галстук с одной стороны выбился из-под воротника, — села в уголок и стала смотреть на него, чтобы не ослабеть, не сдаться, не пожалеть, чтобы остаться верной моему другу…

Позже мы переехали в Никитский сад под Ялту; отец мой был назначен туда директором училища виноградарства и виноделия.

Начались события 1905 года. Ученики ходили в Ялту на митинги. Однажды папе по телефону сообщили, что их на обратном пути собирается избить «чёрная сотня» — погромщики из Воронцовской слободки. Отец выехал в коляске им на встречу выручать. Отец мой был громадный человек, на голову выше всякого и более восьми пудов веса. Я думала, что он едет выручать их, рассчитывая на свою физическую силу, действительно невероятную. Но расчёт его был более правильным. Когда хулиганы увидали всем известную коляску директора Никитского училища, а вокруг неё чинно идущих учеников, то конечно решили, что драка не произойдёт безнаказанно, и ученики вернулись домой благополучно. В моей же душе началась большая борьба. С одной стороны отец, защищающий всю эту революционно настроенную и казавшуюся мне симпатичною молодёжь, а с другой стороны, в заповедном столе — Победоносцев. Было над чем призадуматься.

Отец предложил ученикам организовать совет старост, разрешил митинги. Я слушала приезжающих их Ялты ораторов, сама подвергалась ежедневному распропагандированию учеников и чувствовала, что всё трещит, всё кроме моей личной дружбы с Константином Петровичем.

Долой царя? Я на это легко соглашалась. Республика? Власть народа? — тоже всё выходило гладко и ловко. Российская социал-демократическая партия? Партия социалистов-революционеров? В этом я конечно разбиралась с трудом. Она у меня немножко олицетворялась учеником Зосимовым и хромым ялтинским оратором, а другая учеником Петровым и рассказами его о всяческих подвигах и жертвах. В общих чертах, вся эта суетливо-восторженная и героическая революция была очень приемлема, так же, как и социализм, не вызывая никаких возражений. А борьба, риск, опасность, конспирация, подвиг, геройство — просто даже привлекали. На пути ко всему этому стояло только одно, НО ОГРОМНОЕ ПРЕПЯТСТВИЕ — Константин Петрович Победоносцев. Увлечение революцией казалось мне каким-то ЛИЧНЫМ предательством Победоносцева, хотя между прочим, ни о какой политике мы с ним не говорили никогда. И казалось невероятным. Что зная его столько лет. Будучи с ним в самой настоящей дружбе я проглядела и не заметила того что было известно всему русскому народу. А за то что русский народ ошибался, а я была права, говорила мне дружба с Константином Петровичем и возможность наблюдать его непосредственно. Но против этого было то, что не может же весь русский народ ошибаться, а я одна только знаю правду, и это сомнение было неразрешимо теоретически. Помню сатирические журналы того времени. На красном фоне революционного пожара зелёные уши «нетопыря». Это меня просто оскорбляло. Я любила старческое лицо Победоносцева с умными и ласковыми глазами в очках, со складками сухой и морщинистой кожи под подбородком. Но изображать его в виде «нетопыря» с зелёными ушами — это была в моих представлениях явная клевета. Но это всё лежало в области теории и внутренних переживаний, о которых я рассказывала только отцу.

А на практике всё было гораздо проще. Помню, отец уезжал в Симферополь. Мы его провожали на пристани. Там же случайно был знаменитый ялтинский исправник Гвоздевич. Видимо, желая поглумиться над отцом, который уже прослыл чуть ли не революционером, Гвоздевич дождался, когда пароход начал отчаливать и тогда крикнул отцу, «…что вот забыл, мол, раньше сказать, а сейчас в Никитском училище, должен быть обыск и наверное некоторые аресты». Отец беспомощно разводил руками на отчаливающем пароходе. Он знал, что у учеников не всё в этом отношении благополучно и что он, как юрист, как директор, должен бы быть во время обыска в Никитском. Я чётко помню, что увидав его беспомощный жест, я сразу решила принять в этом деле участие. С пристани пошла в гостиницу, принадлежавшую отцу моей одноклассницы, с которой мы дружили, и по телефону вызвала кого-то из учеников и сообщила всё слышанное.

Обыск, конечно, всё же состоялся. Но от момента моего разговора по телефону до того времени, как Гвоздевич успел прибыть в Никиту, в училище топились все печи (!) и предосудительного естественно ничего найдено не было. Таким образом, я уже практически изменила моему ДРУГУ. Я была не с ним.

К весне 1906 года началась реакция, это произошло по доносу эконома, служившего в тайной полиции, и священника, в компании с другими учителями, которым режим моего отца казался не приемлемым.

Я решила выяснить все свои сомнения у самого Победоносцева. Помню, с каким волнением я шла к нему!

Тот же ласковый взгляд, тот же засаленный сюртук, тот же интерес к моим интересам. Мне казалось что одно мгновение и вопрос будет решён в пользу Константина Петровича.

— Константин Петрович, мне надо поговорить с Вами серьёзно, наедине.

Он не удивился, повёл меня в свой кабинет, запер дверь.

— В чём дело?

Как объяснить ему, в чём дело? Надо одним словом всё сказать и в одном слове получить ответ на всё. Я сидела против него в глубоком кресле. Он пристально и ласково смотрел на меня в свои большие очки.

— Константин Петрович, что есть истина?

Вопрос был пилатовский. Но в нём действительно всё сказано и в одном слове хотелось так же получить ответ. Победоносцев понял, сколько вопросов покрыто им, понял всё, что делается у меня в душе. Он усмехнулся и ответил ровным голосом:

— Милый мой друг, Лизанька! Истина в ЛЮБВИ, конечно. Но многие думают, что истина в любви к дальнему. Любовь к дальнему — не любовь. Если бы каждый любил своего ближнего, настоящего ближнего(!), находящегося действительно около него, то любовь к дальнему не была бы нужна. Так и в делах: дальние и большие дела — не дела вовсе. А настоящие дела — ближние, малые, незаметные. Подвиг всегда не заметен. Подвиг не в позе, а в самопожертвовании, в скромности…

Я тогда решила, что Победоносцев экзамена не выдержал и были правы те, кто смотрел на него издали. Он сам, видимо тоже почувствовал, что в наших отношениях что-то порвалось.

Это была наша последняя встреча.

Вскоре мы уехали из Петербурга на юг, в свой маленький город.

Умер мой отец.

Потом умерла бабушка.

Не помню сейчас, когда умер Победоносцев. Во время его смерти я была опять в Петербурге, но на похороны не пошла…

Если мы начнем изучать историческое место, на котором мы находимся, или, вернее, те исторические типы благочестия, которые сейчас выработало наше историческое положение, то мы сможем объективно и беспристрастно увидеть разные категории лиц, неодинаково понимающих религиозное призвание человека. Каждая категория имеет свои положительные и свои отрицательные черты. Очень вероятно, что только сумма их дает правильный облик многогранной христианской жизни. С другой стороны, классифицируя типы религиозной жизни в православии, надо иметь всегда в виду, что, наряду с отчетливыми и законченными представителями того или другого типа, большинство людей представляют из себя некое смешение двух, а зачастую и большего количества типов религиозной жизни. Классифицируя и определяя, очень трудно удержаться в рамках беспристрастия и объективности, потому что в жизни каждый человек притягивается к ему свойственному пониманию христианства и отталкивается от понимания ему чуждого. Тут можно только хотеть сделать все усилия, чтобы избежать такой пристрастности.

Если, наблюдая верующих людей, вести с ними беседы, читать разнообразные книги и журналы, посвященные духовным вопросам, то сразу бросится в глаза невероятная многогранность понимания духовной жизни.

Если же попытаться свести это разнообразие к каким-то более или менее определенным группам, то мне кажется, что в данный момент эти группы таковы:

В православии существует 1) синодальный тип благочестия, 2) уставщический тип, 3) эстетический, 4) аскетический и 5) Евангельский.

Конечно, такое подразделение до некоторой степени условно. Жизнь гораздо сложнее. Очень вероятно, что есть и другие категории, которые мне не удалось почувствовать. Но такое условное подразделение очень помогает в понимании многих явлений нашей жизни и до известной степени дает возможность разобраться в собственных симпатиях и антипатиях, в собственном духовном пути. У каждого духовного типа есть своя, подчас очень сложная история, свой собственный генезис, каждый определяется разнообразнейшими условиями своего возникновения. Человек не только по внутреннему тяготению оказывается в одной или другой группе, но как бы и предопределяется к ней той средой, из которой он вышел, воспитанием, научением, влияниями. Попробуем характеризовать каждую категорию с точки зрения ее исторического возникновения, попробуем характеризовать ее нравственные свойства, ее быт, даже ее искусство, силу ее распространения, творческие возможности, заложенные в ней, ее соответствие современным задачам церковной жизни.

Первым стоит у меня синодальный тип благочестия.

Эмиграция нахлынула на Европу, можно сказать, еще не остыв от борьбы, в страстном кипении вражды, со страстно отстаиваемыми идеалами великой неделимой России, белой идеи и т. д. Она увезла из России не только свой нищенский скарб, не только штыки и знамена полков, но и походные церкви, натянутые на подрамники полотнища иконостасов, сосуды, облачения. И, оседая в чужих землях, она организовывала не только отделения Общевоинского Союза, но и свои церкви. У многих церковь была живой потребностью их душ. У многих — каким-то неизбежным атрибутом великодержавной русской идеи, без которой трудно говорить о своем национализме, о своей верности традициям и заветам прошлого. Церковь определяла известную политическую и патриотическую благонадежность. Ее внутренний смысл как-то не задевал внимания — важно было, что в годовщины трагических смертей национальных героев или в годовщины основания славных полков в церкви можно было устраивать торжественные и суровые демонстрации своего единства, своей верности старым заветам — служить молебны и панихиды, становиться на одно колено при пении вечной памяти, объединяться вокруг старшего в чине. Зачастую тратили огромное количество изобретательности и энергии, чтобы из консервных банок соорудить семисвечник или кадило, чтобы приспособить какой-нибудь сквозной барак под церковь. Ее существование было обязательно, только мотивы этой обязательности носили зачастую не церковный, а национальный характер.

Если мы будем разбираться в том, откуда такое отношение пошло, то без труда найдем корни его в предшествующей церковной эпохе, в период ее синодального существования. Со времени Петра Великого наша русская православная Церковь стала атрибутом русской великодержавной государственности, стала ведомством среди других ведомств, попала в систему государственных установлений и впитала в себя идеи, навыки и вкусы власти. Государство оказывало ей покровительство, карало за церковные преступления и требовало проклятий за преступления государственные.
Государство назначало церковных иерархов, следило за их деятельностью при помощи обер-прокурора, давало Церкви административные задания, внедряло в нее свои политические чаяния и идеалы.

За двести лет существования такой системы самый внутренний состав Церкви видоизменился. Духовная жизнь отошла куда-то на задний план, а на поверхности было официальное, государственно-признанное вероисповедание, выдававшее чиновникам удостоверение о том, что они исповедовались и причащались, — без такого удостоверения чиновник не мог почитаться благонадежным с точки зрения государства. Система вырабатывала особую религиозную психологию, особый религиозный тип людей, особый вид нравственных устоев, особое искусство, быт. Из поколения в поколение люди приучались к мысли, что Церковь является необходимейшим, обязательнейшим, но все же лишь атрибутом государства. Благочестие есть некая государственная добродетель, нужная лишь в меру государственной потребности в благочестивых людях. Священник есть от государства поставленный надсмотрщик за правильностью отправления религиозной функции русского верноподданного человека, и в таком качестве он лицо хотя и почтенное, но во всяком случае не более, чем другие лица, блюдущие общественный порядок, военную мощь, финансы и т. д. В синодальный период совершенно поражающее отношение к духовенству — всякое отсутствие особого его выделения, даже, скорее, держание в черном теле, непускание в так называемое общество.

Люди раз в год исповедовались, потому что так полагалось, венчались в церкви, крестили своих детей, отпевали покойников, отстаивали молебны в царские дни, в случаях особого благочестия служили акафисты — но Церковь была сама по себе: туда шли, когда это полагалось, — и вовсе не полагалось преувеличивать своей церковности — это, может быть, делали одни славянофилы, своим отношением слегка изменяя заведенный, формальный, казенный тон приличного отношения к Церкви. Естественно, что синодальный тип благочестия опирался в первую очередь на кадры петербургской министерской бюрократии, что он был связан именно с бюрократией, — и так по всей России распространялся через губернские бюрократические центры до представителей государственной власти на местах.

Вся система предопределяла то, что самые религиозноодаренные и горячие люди не находили в ней себе места. Они или уходили в монастыри, стремясь к полному отрыву от всякой внешней церковной деятельности, или же вообще подымали мятеж, бунтуя зачастую не только против данной церковной системы, но и против Церкви.

Так растился у нас антирелигиозный фанатизм наших революционеров, столь похожий в своей первоначальной стадии на огненное горение подлинной религиозной жизни. Он втягивал в себя всех, кто жаждал внутреннего аскетического подвига, жертвы, бескорыстной любви, бескорыстного служения — всего того, что официальная государственная Церковь не могла людям дать.

Надо сказать, что в этот синодальный период и монастыри также подверглись общему процессу разложения духовной жизни, на них, на их нравах и быте также чувствовалась всесильная рука государства, они становились одной из официальных ячеек общецерковного ведомства.

Так в Церкви оставались главным образом лишь теплохладные, лишь умеющие мерить свой религиозный порыв, умеющие вводить запросы души в систему государственных ценностей. Вырабатывалась таким образом и система нравственных идеалов. Высшей ценностью был, пожалуй, порядок, законопослушность, известная срединность, вместе с тем довольно ярко выраженное чувство долга, уважение к старшим, снисходительная забота о младших, честность, любовь к родине, почитание власти и т. д. Никаких особых полетов не требовалось. Творчество было нивелировано слаженностью и общей направленностью государственной машины. Подвижники как-то не появлялись в губернских кафедральных соборах. Тут действовали иные люди — отцы настоятели, спокойные, деловитые соборные протоиереи, знающие прекрасно службу, старающиеся обставить ее пышно и благолепно, в соответствии с пышностью и благолепием огромного храма, прекрасные администраторы и организаторы, хозяева церковного имущества, чиновники синодального ведомства, люди почтенные, добросовестные, но не вдохновенные и не творческие.

И соборы — венец и выражение синодального архитектурного искусства — подавляли своей монументальностью, обширностью, позолотой и мрамором, огромными куполами, гулким эхом, многопудовыми Царскими вратами, богатыми ризницами, колоссальными хорами, поющими особые, итальянские, секуляризированные песнопения. Лики икон еле виднелись, окованные золотыми и серебряными ризами. Евангелие еле подымалось диаконом, так тяжел был его оклад, и диакон читал его так, что иногда нельзя было понять ни одного слова, — да в его задачу и не входило сделать свое чтение понятным — ему надо было начать на каких-то небывалых низах, а кончить так, чтобы окна дребезжали, показать всю мощь своего голоса. Все было одно к одному, все было слаженно во всех видах церковного искусства этой эпохи — все ставило своей целью явить мощь, богатство, несокрушимость православной Церкви и покровительствующего ей великого государства российского.

Какова была сила распространения такой церковной психологии? Конечно, нельзя думать, что это было единственным типом религиозного сознания, но вместе с тем несомненно, что все остальное пришлось бы выискивать и вылавливать, настолько подавляющ был этот тип. Особенно это ясно, если мы примем во внимание, что одновременно с таким пониманием церковной жизни и религиозных путей росло наше напряженное безбожие. Люди, по меткому замечанию Соловьева, веруя в то, что человек произошел от обезьяны, полагали душу свою за други своя. Выход для любви, для жертвенности, для подвига можно было найти вне церковных стен. А внутри церкви все, что было иным, тем самым находилось в оппозиции, плыло против течения, утеснялось и умалялось. Церковная психология опиралась на очень прочный быт, и быт этот в свою очередь питался ею. Традиция проникала во все — от молитвы до кухни. Из сказанного ясно, что на такой почве вряд ли можно ожидать роста творческих сил. Тут все направлено к консервированию, к охранению устоев, к повторению чувств, слов, жестов. Для творчества обязательны какие-то новые задачи — тут их не было, ни в области мысли, ни в области искусства, ни в области жизни. Блюли и охраняли крепко. Новшеств не допускали.

В творческом начале не нуждались. Синодальный тип религиозной жизни, выдвигавший наряду с духовными ценностями ценности другие — государственные, бытовые, традиционные, — тем самым не только переставлял и путал иерархию ценностей, но зачастую просто подменял Христову любовь эгоистичной любовью к вещам мира сего. Трудно, даже невозможно видеть Христа, чувствовать охристовление жизни там, где открыто провозглашается принцип обмирщения Церкви. Этот тип благочестия не справился с непосильной задачей воздать Божье Богу, а кесарево кесарю. За свое длительное существование он все больше и больше давал торжествовать кесарю. В нем римский император победил Христа не на аренах цирка, не в катакомбах, а в минуты своего признания Царя Небесного, в минуты начавшегося подмена христианских заповедей заповедями обмирщенной государственности. К синодальному благочестию можно прийти путем воспитания, путем привычек и традиций, — но никак нельзя прийти путем вольного искания следовать по стопам Христовым.

С точки зрения исторической, уже в конце XIX века эта стройная система начала давать трещины. В Церкви появился неожиданный и не очень желанный гость — русский интеллигент. Но о его роли будем говорить дальше. В начале она как-то мало внедрялась в существо церковной жизни — это было явление прицерковное, скорее.

Все изменилось решительно с момента Февральской революции, и в жизни Церкви эти изменения были запечатлены Всероссийским Церковным Собором и восстановлением патриаршества.

Но как бы ни были сильны эти изменения в историческом бытии Церкви, они, конечно, не могли сразу переменить психологию людей — переиначить настроенность душ. Именно поэтому даже эмиграция унесла с собой в чужие страны память о синодальном периоде русской Церкви, ее быт, ее искусство, ее священников, ее понимание роли и значения Церкви в общем патриотическом деле. У нас и сейчас, пожалуй, преобладающий синодальный тип благочестия. Это легко доказать, если мы учтем, что целая особая карловацкая группировка нашей церковной жизни живет именно этой идеологией сращенности Церкви и государства, блюдет старые традиции, не хочет замечать новых условий жизни, проповедует цезарепапизм. А ведь она не втянула всех, принадлежащих к синодальной психологии. Повсюду и везде, в обширнейших кафедральных соборах и в провинциальных барачных церквах, мы можем встретить людей, исповедующих свою принадлежность к православной Церкви и наряду с этим исповедующих Церковь лишь как необходимый атрибут русской государственности.

Трудно иметь два мнения по вопросу о соответствии этой психологии современным задачам церковной жизни. Жизнь, во-первых, так настойчиво требует от нас творческих усилий, что никакая группировка, лишенная творческих задач, тем самым не может рассчитывать на успех. Кроме того, нет сомнений, что в плоскости исторической синодальный период кончился безвозвратно, — нет никаких оснований предполагать, что порожденная им психология надолго переживет его. В этом смысле даже не важно, как мы расцениваем такой религиозный тип; важно одно — это то, что он несомненно умирает, ему не принадлежит будущее. А будущее ставит перед Церковью такие сложные, новые и ответственные задачи, что трудно сразу сказать, какому религиозному типу даст оно возможность творчески проявить и осуществить себя.

2.

Следующий тип религиозной жизни — уставщический.

Он, носит следы совершенно иного происхождения. Он по сравнению с синодальным типом архаичен. Он никогда не умирал, он вплетался в синодальное благочестие, противостоя ему, но не борясь с ним. Синодальное благочестие застало его в Церкви к моменту своего возникновения, потому что вся Московская Русь была пропитана его духом. Старообрядчество выросло в нем и втянуло в себя его силы. Видоизменяясь и усложняясь, он дожил и до наших дней. Он, может быть, — самое страшное и косное, что нам оставила в наследие Московская Русь.

Не подлежит сомнению чрезвычайно слабый творческий и богословский уровень московского благочестия. Москва усвоила очень многое от Византии, но как-то прошла мимо ее творческой напряженности. Москва перековала в неподвижную форму, в культ буквы, в культ традиции, в повторяющийся ритмический жест все буйное и антиномическое кипение византийского гения. Москва не только сумела подморозить византийское наследие, она и библейское наследие засушила, окостенила, вынула из него облагодатствованную и живую душу. По слову древнего пророка, она стала громоздить «заповедь на заповедь, правило на правило».

Пышный разлив византийской риторики она восприняла как некую неподвижную меру вещей, ввела ее в свой обязательный обиход, ритуализировала всякий порыв, облекла в формы закона всякую религиозную лирику. Максимальным выражением этого косного, пышного, неподвижного, охранительного духа было, конечно, старообрядчество. И в этом смысле оно имеет за собой огромные заслуги: оно нам сохранило иконы древнего письма, оно сохранило древнейшие напевы, оно вообще охраняло от потока жизни какой-то раз навсегда зафиксированный момент в развитии благочестия. Но наряду с этим оно так смешало иерархию ценностей христианской жизни, что шло на муку и на смерть не только за двуперстное крестное знаменье, но за право писать имя «Иисус» как «Исус». Тут вопрос не только в простой неграмотности, тут вопрос о чем-то гораздо более серьезном, что в последующий период разрослось со всей очевидностью. Тут речь о вере в особую магию не только слова, имени, но даже каждой буквы, из которой это имя состоит. И как очевидна страшная кара, постигшая такое старообрядческое отношение к Христовой истине.

Войдите в старообрядческую молельню. В ней собрано все, чем они дорожили в течение всей своей истории, — в ней иконы старинного письма, которым нет цены, в ней древние книги, в ней особое уставное пение по крюкам — все, за что они боролись и шли на мученичество, — нет только одного — великолепный иконостас, сплошь уставленный иконами в тяжелых кованых ризах, ничего не сохраняет, ничего не бережет. За ним глухая стена, он к этой стене прислонен, нет алтаря, нет престола и жертвенника, потому что нет таинства. Все сбережено, кроме живой души Церкви, кроме ее таинственной Богочеловеческой жизни, — осталась одна прекрасная форма. Над этим явлением стоит задуматься. Тут люди получили кару в самой своей победе, в самом достижении своей цели. Раз извратив Христову правду, они остались с мертвой ее оболочкой. Над этим стоит задуматься всякий раз, когда на нашем пути возникает соблазн предать дух форме, любовь — уставу. Нас подкарауливает в этом соблазне та же опасность остаться с формой и с уставом и утерять дух и любовь. И очень вероятно, что символ безалтарной Церкви зачастую осуществляется в человеческих душах.

Утрачивая живой дух христианства, Церковь XVIII и XIX века все же не истребила в себе этого московского духа устава, правила, положенного, дозволенного, блюдомого. Более того, зачастую задыхаясь в официальной, холодной, ведомственно-синодальной Церкви и не находя пути к каким-то живым источникам веры, человеческая душа из синодального понимания благочестия уходила в уставщичество, противополагала его официальной казенщине. Уставщичество перекликается и с церковным эстетизмом, и аскетизмом, но по существу своему это все же нечто иное, просто ударение не там ставится.

Каков нравственный облик уставщика? Каково его духовное содержание? Самая его большая жажда — это жажда абсолютной духовной устроенности, полное подчинение внутренней жизни внешнему, разработанному до мельчайших подробностей ритму. Внешний ритм охватывает собою все. Вне церкви он знает духовный смысл всех подробностей быта, он блюдет посты, он живет день ото дня содержанием церковного круга богослужений. Он зажигает лампады, когда это положено, он правильно творит крестное знаменье. В церкви он так же не допускает никакого порыва, никакого выхода из раз установленных жестов. В определенный момент богослужения он становится на колени, в определенный момент кланяется, крестится. Он знает твердо, что от Пасхи до Вознесения преступно встать на колени, он знает, сколько раз в году он пойдет к исповеди, и главное — он до тонкости изучил богослужебный устав, он сердится и негодует, если что-нибудь в церковной службе пропущено, потому что это не полагается. И вместе с тем ему почти все равно, если читаемое непонятно, если оно читается скороговоркой. Это не человек, предпочитающий панихиды, молебны и акафисты всем другим службам. Нет, его излюбленные службы — самые редкие, больше всего великопостные. Особенно он отмечает сложность службы, когда какой-нибудь постоянный праздник совпадает с подвижным — Благовещение, например, падает на последние дни Страстной Недели. Форма, конструкция службы зачастую затемняет у него внутреннее содержание отдельных молитв. Он, конечно, фанатический поборник славянского языка.

Русский язык в церкви кажется ему почти кощунством.

И славянский язык он любит, потому что он привычен.

Он не хочет даже исправления явно неудачных, неграмотных и невразумительных переводов. Многочасовое чтение псаломщика погружает его в известную атмосферу благочестия, создает определенный ритм его духовной жизни — это главное, чего он хочет, содержание его не так уж интересует. Молитвы его продолжительны — он имеет постоянное и неподвижное правило для них. В этом правиле очень часто повторение одних и тех же молитв, и всегда на одном и том же месте. Евангелие и Молитва Господня не выделяются им из общего состава этого правила — это все только часть раз навсегда определенного, гармонического целого. Если вы скажете ему, что вам что-либо непонятно — по существу или оттого, что псаломщик слишком быстро читает, — он вам ответит, что и не требуется понимать, а требуется добиваться известной благочестивой атмосферы, из которой иногда долетают отдельные понятные и вам нужные слова.
Духовная жизнь такого человека разработана во всех мелочах. Он знает особую технику искусства приводить себя в определенные духовные состояния. Он может научить, как надо дышать и в каком положении должно быть тело при молитве, должны ли быть ноги в холоде или тепле. Если разобраться в этом особом явлении, то становится несомненной его сильная зависимость даже не от христианских религий Востока — вы чувствуете тут и своеобразный дервишизм, и отзвуки индуизма, а главное — страстную веру в магию слова, сочетание слов, жеста и ритма жестов. И несомненно, что эта вера в магию имеет под собой какие-то очень реальные корни. На этом пути действительно можно добиться очень многого — огромной внутренней дисциплины, огромной власти над собой, над всем хаосом человеческой души, даже власти над другими, полной устроенности и завершенности своей внешней и внутренней жизни, даже своеобразного подзаконного вдохновения. Единственное, что на этом пути не дается, — это любовь, конечно.

Тут можно говорить на языках человеческих и ангельских, но не иметь любви. Правда, дела любви и благотворения входят в общий ритм уставщической жизни. Уставщик знает, что он должен подать нищему, особенно в пост, он в свое время посылал калачи для заключенных в тюрьмах, он даже может организовать благотворение — строить богадельни и устраивать обеды для нищей братии, но основной мотив для такой деятельности — это то, что она предписана, что она входит в общий ритм его жизни, она является частью некоего уставщического понимания вещей. В этом смысле у него очень развито чувство долга, послушание. И отношение к человеку определяется взятым на себя послушанием, а не непосредственной любовью к нему.

Этот тип благочестия имеет в данный момент скорее тенденцию расти и распространяться. И такое распространение легко объяснимо, если мы учтем всю обездоленность, покинутость, беспризорность и изможденность современной человеческой души. Она не ищет подвига, она боится его непосильной тяжести, она больше не может ни искать, ни разочаровываться. Суровый и разреженный воздух жертвенной любви ей не по силам. Если жизнь обошла ее и не дала ей никакого внешнего благополучия, никакой внешней устойчивости, то она с особой жадностью стремится к благополучию внутреннему, к полной определенности и подзаконности своего внутреннего мира. Она накидывает на хаос прочное покрывало положенного и дозволенного, и хаос перестает ее терзать. Она знает силу магических заклинаний, зачастую выраженных в непонятных словах. Она, как дервиш, знает силу жеста и позы. Она ограждена и спокойна. Эти все особенности уставщического пути определяют его рост в наше время.

Очень вероятно, что перед ним еще долгий период расцвета. Тут надо сказать, что и с другой стороны наша эпоха обещает расцвет уставщичеству. Мы видим сейчас во всем мире жажду каких-то определенных и конкретных директив — как веровать, за что бороться, как себя вести, что говорить, что думать. Мы видим, что мир жаждет сейчас авторитетных вождей, ведущих слепую и преданную массу за собою. Мы знаем самую страшную диктатуру из всех когда-либо существовавших — диктатуру идеи. Непогрешимый центр — партия, например, или вождь — велит думать и действовать так-то, и человек, верующий в непогрешимость директивы, легко, изумительно и непонятно легко, перестраивает свой внутренний мир в соответствии с этой директивой. Мы знаем наличие государственно-обязательных философий и миросозерцаний. Если мы допустим, что где-либо Церковь станет если и не покровительствуемой, то по крайней мере терпимой и в нее придут новые кадры людей, воспитанных на обязательных директивах, то уставщичество сразу научит их, какому пути надо следовать, где меньше сомнений, где директивы наиболее точные, наиболее регламентирующие всю человеческую жизнь, где, наконец, весь хаос человеческой души укрощен и загнан в определенные клетки. Тут успех уставщичества совершенно предопределен. Но наряду с этим нельзя говорить, конечно, о его творческих возможностях.

Сам принцип бесконечного повторения правил, слов, жестов исключает всякое творческое напряжение. С древнейших времен уставщичество противоположно пророчеству и созиданию. Его дело хранить и повторять, а не ломать и строить. Если оно действительно победит, то это значит на много десятилетий замирание творческого духа и свободы в Церкви.

Но главный вопрос, который хочется поставить уставщичеству, это о том, как оно отвечает на обе заповеди Христовы — о любви к Богу и о любви к людям. Есть ли в нем место для них? Где в нем человек, к которому снизошел Христос? Если предположить, что в нем зачастую выражается своеобразная любовь к Богу, то все же трудно увидеть, каким путем идет оно к любви к людям. Христос, отворачивающийся от книжников и фарисеев, Христос, идущий к грешникам, блудницам и мытарям, вряд ли является Учителем тех, кто боится запачкать чистоту своих риз, кто целиком предан букве, кто блюдет только устав, кто размеряет всю свою жизнь по уставу. Они чувствуют себя духовно здоровыми, потому что исполняют все предписания духовной гигиены, а Христос сказал нам, что не здоровые нуждаются во враче, но больные. В самом деле, сейчас имеются у нас две цитадели такого православия, православия традиционного, уставного, святоотеческого и отеческого: Афон и Валаам. Мир отрешенных от нашей суеты и грехов, мир верных слуг Христовых, мир Боговеденья и созерцания. Чем этот мир святости болеет сейчас? Как он смотрит на раздирающие нас современные беды — на новые учения, на ереси, может быть, на нужду, на гибель, на гонение Церкви, на мучеников в России, на попрание веры во всем мире, на оскудение любви? Что всего больше тревожит эти острова избранных, эти вершины православного духа? Перед ними как самое главное, самое насущное, самое злободневное стоит вопрос о новом и старом стиле в богослужении. Это то, что раскалывает их на партии, то, за что они проклинают инакомыслящих, то, что определяет меру вещей. Трудно говорить применительно к этому вопросу о любви — она как-то вне нового и вне старого стиля. Но можно, конечно, сказать, что Сын Человеческий был Господином субботы и нарушал эту субботу именно во имя любви. А там, где ее нарушить не могут, — там не могут этого сделать, потому что нету этого «во имя», нету любви. Уставщичество являет себя тут как рабство субботе, а не как путь Сына Человеческого. И поистине есть что-то угрожающее и зловещее в том, что именно на Афоне и на Валааме, в вековых центрах православной подлинной духовности, человек может найти ответ только на один вопрос из всех поставленных жизнью — по старому или по новому стилю должна жить Церковь. Вместо Бога живого, вместо Христа распятого и воскресшего не имеем ли мы тут дела с новым идолом, который в новом язычестве являет себя спорами о стилях, уставами, правилами, запретами, торжествующей над Сыном Человеческим субботой? Страшно идолопоклонство в миру, когда оно предает Христа во имя государства, нации, социальной идеи, маленького буржуазного комфорта и благополучия. Еще страшнее идолопоклонство в Церкви, когда оно подменяет любовь Христову блюдением субботы.

3.

Трудно проследить генезис эстетического типа благочестия.

Можно думать, что во все эпохи он имел своих представителей, слегка замирая лишь тогда, когда жизнь ставила перед Церковью задачи большого духовного напряжения, когда Церковь обуревалась борьбой, была гонима, должна была отстаивать самую сущность христианства. Ведь, по древней легенде, самое зарождение христианства в Киевской Руси определялось актом известного эстетического благочестия. Святой Владимир сравнивал религии не по существу их внутреннего содержания, а по силе влияния их внешних форм. И он выбрал православие за красоту песнопений, за благолепие церковной службы, за то эстетическое потрясение, которое он пережил. И авторы Московской Руси посвящают длиннейшие и умильнейшие описания красоте православия.

Даже XIX век, не болевший особым эстетизмом, дал нам такую фигуру эстетико-православного человека, как Константин Леонтьев, у которого красота определяла собою меру истины и который отталкивался от современного ему безрелигиозно-буржуазного мира, потому что он был уродлив, и тянулся к православию, потому что в нем была красота. Немудрено, что в XX веке, при совпадении двух факторов — яркой и талантливой вспышки эстетизма на культурных верхах русской жизни и вхождения огромного количества людей из этих культурных верхов в Церковь — эстетический тип благочестия стал почти подавляющим и определяющим собою очень многое. В первую очередь он определил, конечно, очень большие ценности.

Эстетизм всегда связан с некоторым культом старины, с некоторым археологизмом. Немудрено, что именно в период его расцвета впервые была произведена оценка древнего русского искусства, стали разыскиваться, расчищаться и изучаться старые русские иконы, создавались музеи иконописи, определялись иконописные школы, нашли признание Рублев и другие. Начали восстанавливать древние песнопения. Киевский и Валаамский распевы проникли в обиход богослужения. Церковная архитектура стала более известной благодаря огромному количеству художественных изданий по истории искусства. Эти положительные достижения несомненны.

Но наряду с этим эстетический подход к вере стал вырабатывать и определенный нравственный облик, черты которого довольно легко уловить. Красота и ее понимание есть всегда удел меньшинства — этим объясняется неизбежный культурный аристократизм всякого эстетизма. Защищая ценности эстетизма, человек делит весь мир на друзей, понимающих эти ценности, и на врагов-профанов. А думая, что основное в церковной жизни есть ее красота, человек тем самым делит все человечество на «малое стадо» в особом, эстетическом смысле, и толпу недостойных, находящихся за церковной оградой. В представлении такого человека церковная тайна есть достояние избранных — не только грешные и блудницы никогда не воссядут у ног Христовых, но не воссядут и все те, кто слишком прост и не изощрен, чтобы находить удовлетворение в высокой эстетике церковных богослужений и т. д.

Имея эстетизм единственным критерием должного, единственной мерой вещей, человек чувствует себя как бы частью какой-то сложной композиции и обязан не испортить, не сместить ее. Он принимает общий ритм ее, но вводит этот ритм и в свою внутреннюю жизнь, он, как и уставщик, организует свой особый быт и в нем видит свою величайшую добродетель. У эстета есть всегда тяготение к архаике, порой даже к некоторому художественному народному лубку. Из этого проистекает утонченнейшее любованье отдельными местами богослужебного материала, отдельных стихир, канона Андрея Критского и т. д. Зачастую учитывается художественная ценность этого материала, зачастую, если ее нет, то принимается во внимание, гипнотизирует древность, зачастую же — композиционная уместность, ритмическая удача в общем ходе богослужений. Эстетический критерий подменяет духовный и вытесняет постепенно все остальные.

Люди в церкви начинают восприниматься или как толпа молящихся, декоративно необходимых для правильного ритма богослужения, или как надоедливые и нудные профаны, которые своим неумением, неловкостью, а подчас, может быть, и какими-то личными скорбями и потребностями нарушают общий благолепный и налаженный стиль. Человек млеет в облаках ладана, наслаждается старинными распевами, любуется строгостью и выдержанностью новгородского письма, прислушивается к слегка вычурной наивности стихир — он все получил, он наполнен, он боится расплескать свое богатство. Он боится безвкусных деталей — человеческого горя, внушающего жалость, человеческой слабости, внушающей брезгливость, — вообще маленького, неорганизованного, запутанного мира человеческой души.

Несомненно, что в эстетическом типе религиозной жизни трудно искать любви. Думается, что и ненависть не находит себе места в нем. Есть только холодное высокомерное презрение к профанам и экстатическое любование красотой. Есть сухость, зачастую граничащая с формализмом, есть бережение себя и своего мира, такого гармоничного и устроенного, от вторжения всего, что может оскорбить и нарушить эту гармонию. И в этом неизбежном холоде эстетизма постепенно замораживаются даже огненные души (Константин Леонтьев, например, был огненной душой по природе), требуют подмораживания всего окружающего, чают какого-то вечного льда, вечного полюса красоты, вечного северного сияния.

Самое невероятное и странное — это возможность распространения эстетического типа среди русских людей, души которых, как правило, лишены гармоничности, формы, мерности. Огненность, крылатость, подчас хаотичность их как бы должны были служить верным залогом, что эстетизм им не опасен. Может быть, тут действует своеобразный закон противоречия, заставляющий человека искать в миросозерцании дополнения к своим внутренним свойствам, а не выражения их. Может быть, тут есть невозможность ужиться со своей хаотичностью, вытерпеть ее — и от этого переход в иную крайность. Но зачастую видишь — о, гораздо чаще, чем можно думать — такое своеобразное тушение огня, почти духовное самоубийство, которое претворяет пламя в лед, порыв — в неподвижную позу, напряженное искание — в ритм данных извне форм.

Конечно, несомненно, что, будучи по самому основному признаку своему группой лиц, принадлежащих к высшим культурным слоям русского народа, эстетический тип православного благочестия не может рассчитывать на количественно широкое распространение. Но тут дело не в количестве, а именно в этом культурном качестве носителей православного эстетизма. И несмотря на малое число они могли и могут оказывать очень сильное влияние на церковную жизнь, на весь ее стиль. Какое это влияние? Какова сила творческого напряжения в нем? Тут тоже приходится говорить об одном чрезвычайно парадоксальном факте. Верные хранители творчества самых разнообразных эпох, народов и людей, ценители чужой гениальности или таланта, тонкие критики и знатоки всех тончайших деталей и изгибов художественных школ, эстеты сами никогда и нигде не были творческим началом в жизни, и, может быть, именно потому, что они слишком тонко и сильно ценили чужое творчество. Это всегда создавало у них некую психологию хранителей музеев, коллекционеров, знатоков и регистраторов, а не творцов.

Творчество, созидающее даже самые тонкие произведения искусства, по существу своему грубая вещь. Творчество, стремясь к достижению и утверждению, всегда от чего-то отталкивается, что-то отрицает, что-то ломает. Оно расчищает место для нового, оно так сильно жаждет этого нового, творимого, что по сравнению с ним вменяет в ничто все уже сотворенное, все старое, а зачастую и разрушает его. Музейная психология не сочетаема с психологией творчества — одно консервативно, другое революционно.

Какие можно сделать выводы относительно будущего для этого типа церковного благочестия? Наша грубая, мучительная и напряженная жизнь обращается к Церкви со всеми своими болями, со всей этой грубой напряженностью. Она, конечно, требует творчества, способного не только пересмотреть и изменить старое, но и создать новое, ответить на новые вопросы, войти в какие-то новые, зачастую некультурные, лишенные традиций пласты. Церковь будет затоплена плебсом, Церковь будет перегружена его бедами, Церковь должна будет спуститься к его уровню.

Казалось бы, что из этого ясна судьба эстетической элиты. Но именно потому, что она отбор, элита, именно потому, что она способна формулировать свои мысли и выражать себя, и потому, что она претендует на обладание всеми церковными богатствами, всей церковной истиной и не способна предать, снизить, изменить свое представление о церковной красоте, и не способна к самопожертвованию в любви, — она будет отстаивать свое представление о церковной твердыне, она будет собою, своими душами загораживать профанам вход в Церковь. Толпа будет вопить: нас разъедают язвы, социальная борьба и ненависть отравила нас, быт наш опустошен, мы не имеем ответа на вопросы жизни и смерти — Иисусе, спаси нас. Но между ею и Христом будут стоять охранители красоты Христова хитона и ответят, что ненависть и борьба исказила их лица, ежедневный труд вытравил высокий дар любованья, а жизнь есть великая красота, на которую не способны те, кто не выучен ей. Сладкие песнопенья, шепотливые переливы чтений, ладанное куренье, блаженное мление в красоте окутает облаком скорбный лик Иисусов, заставит замолкнуть вопли, заставит потупить головы, заставит заснуть надежду. Одни убаюкаются на время этим обволакивающим благолепием, другие уйдут от него, — а между Церковью и жизнью останется великая пропасть.

Эстетические хранители благолепия будут сторожить эту пропасть во имя гармонии, во имя ритма, слаженности, красоты. Профаны по другую сторону не пойдут ее преодолевать, потому что с ними останется боль, борьба, горечь, уродство жизни, — и они перестанут верить, что с таким багажом можно и должно идти к Церкви. И тогда в этом обезбоженном и тоскующем мире возникнут уже и сейчас существующие лжехристы и лжепророки, разного вида и разной степени убожества и плоскости сектантские проповедники, баптисты, евангелисты, адвентисты и т. д., которые преподнесут голодным людям какие-то элементарно препарированные истины, какой-то недоброкачественный суррогат религиозной жизни, некоторую долю благожелательности и истерической декламации. Кое-кто и отзовется на это — отзовется на простое человеческое внимание в первую очередь — и не сразу разберется, что вместо настоящего и подлинного православного христианства его потчуют сомнительной смесью неграмотности, прекраснодушия и шарлатанства. Дурман подействует. И это еще углубит пропасть между Церковью и миром. Под бдительной охраной любителей красоты, под охраной мирской обманутости и ненависти она может остаться навеки.

Но, может быть, глаза, имеющие зрение любви, увидят, как из алтаря, огражденного благолепным иконостасом, тихо и незаметно выходит Христос. Пение продолжает звучать, клубы ладана курятся, молящиеся млеют в экстатическом служении красоте. А Христос выходит на паперть и смешивается с толпой нищих, прокаженных, отчаявшихся, озлобленных, юродивых. Христос идет на площади, в тюрьмы, в больницы, в притоны. Христос заново и заново полагает душу за други Своя. Перед Ним, вечной наша красота и наше уродство? Не кажется ли t Истиной и Красотой, что наша красота уродством перед вечной Красотой Его? Или, обратно, — не видит ли Он и в нашем уродстве, в нашей нищей жизни, в наших язвах, в наших искалеченных душах — Cвоего Божественного образа, отблеска вечной славы и вечной красоты? И Он вернется в храмы и приведет с Собой тех, кого звал на пир Жениха, с больших дорог, нищих и убогих, блудниц и грешников. И самое страшное — как бы не оказалось так, что блюстители красоты, изучившие и постигшие красоту мира, не поймут и не постигнут Его красоты и не пустят Его в храм, потому что за Ним будет следовать толпа, искаженная грехом, уродством, пьянством, развратом и ненавистью. И тогда их пение растает в воздухе, ладан рассеется, и Некто скажет им: «Алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня».*

К этому приведет идолопоклонство, свойственное и эстетическому типу благочестия. В нем то, что должно было служить лишь ризой Христовой, лишь даром человеческого гения, в любви приносимом Христу, — церковное благолепие, красота песнопений, слаженность богослужений — становится самоцелью, заменяет Самого Христа. Этому благолепию начинают служить, оно становится идолом, которому приносятся в жертву человеческие души — свои и чужие. Все уродство мира, язвы его и боль отодвигаются, затемняются, чтобы они не замутнили истинного благочестия. Даже страдание и смерть Cамого Господа, Его человеческое изнеможение приобретают отпечаток красоты и вызывают любование и мление. Нет, любовь слишком страшная вещь, ей приходится иногда спускаться в слишком бездонные низины человеческого духа, ей приходится обнажать себя до уродства, до нарушения гармонии, — ей не место там, где царит раз навсегда найденная и утвержденная красота.

И тут от слуг Христовых, от преемников апостолов и учеников — от священников — требуется не следование по пути этих апостолов и учеников — целить, проповедовать, расточать Господню любовь, — от них требуется только одно: чтобы они были служителями культа, жрецами — да, иногда почти в языческом смысле этого слова. И священник расценивается с точки зрения любви и знания устава, с точки зрения музыкальности и красоты голоса, с точки зрения ритмичности жеста и т. д. И неважно, знает ли он, как пастырь добрый, своих овец, и оставляет ли всех, чтобы найти одну заблудшую, и радуется ли более всего о том, что она нашлась.

Есть сейчас одно зловещее явление, происходящее в советской России. Там Церкви запрещено все — проповедовать, учить, заниматься благотворительностью, организационной работой, объединять верующих для совместной жизни, разрешено лишь одно — совершать богослужения. Что это — случай или недосмотр? А может быть, это, наоборот, очень тонкий психологический расчет, основанный на том, что православное богослужение без дела любви, без явленной подвижнической жизни, без Слова Божьего способно напитать только уже верующих, только уже что-то постигших — и бессильно явить обмирщенному и обезбоженному человечеству Христову правду? Духовно голодный человек переступит порог храма и о�